"Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены" №3(65) за 2003 год

Embedded Scribd iPaper - Requires Javascript and Flash Player
ISSN 73130
Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) Междисциплинарный академический центр социальных наук (Интерцентр)
СОДЕРЖАНИЕ ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕЦИИ АНАЛИЗ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ Юрий ЛЕВАДА. Уроки "атипичной" ситуации: попытка социологического анализа Анастасия ЛЕОНОВА. Ирак, США и мир Борис ДУБИН. Лицо эпохи. Брежневский период в столкновении различных оценок Лев ГУДКОВ, Борис ДУБИН. Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества Елена ДАНИЛОВА, Марина ТАРАРУХИНА Российская производственная культура в параметрах Г.Хофштеда 7 18 25 33 3
53 64
Редакционный совет: Т.Н. Заславская (председатель) А.Г. Аганбегян Б.А. Грушин Л.М. Дробижева О.Р. Лацис Ю.А. Левада Н.М. Римашевская Т. Шанин В.А. Ядов Е.Г. Ясин Редколлегия: Ю.А. Левада (главный редактор) А.И. Гражданкин Л.Д. Гудков (зам. главного редактора) Б.В. Дубин Н.А. Зоркая (ответственный секретарь) М.Д. Красильникова Г.А. Стерликова Л.А. Хахулина (зам. главного редактора) List of Questions for the General Population SUMMARY
Ответственный редактор
выпуска Л.Д.Гудков
Авторы номера IN MEMORIAM Памяти Г.С.Батыгина (19.02.1951 - 1.06.2003) ИНФОРМАЦИЯ: РЕЗУЛЬТАТЫ ОПРОСОВ I. Методический комментарий к разделу "Информация" II. Настроения, мнения и оценки населения
85
87 88 118 110
Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ)
103064, Москва, ул. Казакова, 16. Тел.: (095) 261 0414
Редактор 0А.Плетнева
Младший редактор
Междисциплинарный академический центр социальных наук (Интерцентр)
117571, Москва, просп. Вернадского, 82. Тел.: (095) 564 8582
М.Б.Почаева При перепечатке материалов ссылка на журнал обязательна Корректор 0. А. Афанасьева Регистрация: Дизайн, компьютерная Комитет Российской Федерации по печати. Per. № 012655 от 10.06.94 г.
верстка А.Р.Ким © ВЦИОМ, Интерцентр, 2003
ISSN 73130
The Russian Centre for Public Opinion Research (VCIOM) The Interdisciplinary Academic Centre for Social Sciences (InterCentre)
CONTENTS
PRINCIPAL TRENDS
3
ANALYSIS & INTERPRETATION The Lessons of "Atypical" Situation: an Endeavor of Sociological Analysis (Yuri LEVADA) Iraq, the USA, and the World (Anastasia LEONOVA) The Face of the Epoch (Boris DUBIN) Members of the Editorial Council Tatyana Zaslavskaya (Chair) Abel Aganbeghian Boris Grushin Leokadia Drobizheva Otto Latsis Yuri Levada Natalia Rimashevskaya Teodor Shanin Vladimir Yadov Yevgenii Yassin Editorial Board Yuri Levada (Editor-in-Chief) Boris Dubin Alexei Grazhdankin Lev Gudkov (Deputy Editor-in-Chief) Ludmila Khakhulina (Deputy Editor-in-Chief) Marina Krasilnikova Galina Sterlikova Natalia Zorkaya (Executive Secretary) Institutional Deficiencies as a Problem in post-Soviet Society (Lev GUDKOV and Boris DUBIN) Russian Production Culture Measured by G.Hofstede Technique (Elena DANILOVA and Marina TARARUKHINA)
7 IB 25
33
53
Authors of the issue
64
In Memoriam Gennady Batygin
B5
INFORMATION: SURVEYS' FINDINGS I. Technical Notes II. Attitudes, Opinions and Evaluations of the Population 87 B9
List of Questions for the General Population SUMMARY
116 119
После кризиса в августе—сентябре 1998 г. ожидания массовых выступлений протеста начали слабеть и снижаться. Ожидания и готовность участвовать в акциях протеста находятся два последних года примерно на одном уровне.
Снижение индексов экономического и политического оптимизма, продолжавшееся почти полтора года, с августа 1997 г., остановилось к весне 1999 г. С осени 1999 г. до мая 2000 г. имел место резкий, но непродолжительный рост позитивных оценок, закончившийся спадом и длительной неустойчивостью настроений. В целом баланс ожиданий в течение 2002 г. имел позитивный характер, но с осени 2002 г. показатели политического оптимизма заметно снизились, а экономического — стали отрицательными.
Доля населения, поддерживающего реформы, постоянно превышает долю их противников. Однако представления о смысле и характере реформ остаются довольно неопределенными, что отражается в росте числа респондентов, затруднившихся ответить (44%, в марте было 37%), остающегося неизменно высоким на протяжении длительного времени.
Пик доверия к В.Путину пришелся на момент вступления его в должность президента. Сегодня рейтинг доверия к нему составляет 34%. Вторую группу политиков, сохраняющих определенное массовое доверие, образуют: Г.Зюганов — 12%; С.Шойгу — 9%; М.Касьянов — 7%; ГЛвлинский — 6%; Б.Немцов — 4%; И.Хакамада — 4%; Ю.Лужков — 2%. Низкий уровень доверия ко всем лидерам политических партий и объединений отражается в значениях показателя "никому не доверяю", который, снизившись осенью 2001 г., несколько вырос в последние месяцы и остается очень высоким. Именно эта группа "никому не доверяющих" является основным ресурсом поддержки президента.
8. ЧЕЧНЯ КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, СЕЙЧАС СЛЕДУЕТ ПРОДОЛЖАТЬ ВОЕННЫЕ ДЕЙСТВИЯ В ЧЕЧНЕ ИЛИ НАЧАТЬ МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ?
(в % от общего числа опрошенных)
0. ИНДЕКС СОЦИАЛЬНЫХ НАСТРОЕНИЙ (ИСЮ И ИНДЕКС ПОТРЕБИТЕЛЬСКИХ НАСТРОЕНИЙ ( Щ
январь 1998 г. = 100%
Разработанный во ВЦИОМ Индекс социальных настроений (ИСН) является обобщенным показателем динамики массовых настроений российского общества, выражающим влияние массового сознания на развитие страны. Индекс потребительских настроений (ИПН), измеряющий динамику настроений потребителей, также основан на данных регулярных опросов ВЦИОМ и является совместным проектом Фонда ИПН, Центра развития и ВЦИОМ. В мае 2003 г. ИСН остался на уровне предыдущего, мартовского замера, а величина ИПН несколько возросла. Однако оба показателя по-прежнему остаются на более низком уровне, чем год назад.
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
АНАЛИЗ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ
Юрий ЛЕВАДА
Уроки "атипичной" ситуации: попытка социологического анализа
"Открытый перелом" социальных структур как аналитическая ситуация. Давно известно, что в условиях глубоких общественных кризисов скрытые механизмы и пружины социальных процессов как бы приобретают прозрачность, становятся более доступными для исследования. Это вновь подтверждает развитие ситуации вокруг Ирака весной 2003 г., по-разному затронувшее структуры политических отношений и общественного мнения в мировом масштабе, в ряде регионов и стран. Понятно, что в данном случае нас интересуют прежде всего происходящие и вероятные сдвиги в неустойчивом распределении установок российского политического сознания и общественного мнения. Как показывают, в частности, данные опросов последних месяцев, кризис стимулировал в России сложную цепную реакцию переосмысления и переоценки многих массовых симпатий и антипатий. При этом на поверхности общественного мнения в наглядном, развернутом виде часто выражаются скрытые "под ковром" коллизии, свойственные официальным институтам или структурам. Правда, выражение это часто получается довольно сложным, запутанным, что весьма поучительно как для оценки "момента", так и для понимания самого механизма действия общественного мнения, причем не только в наших условиях. Масштабы кризиса во времени и в пространстве. Нетрудно заметить, что третье столетие подряд начинается с попытки нового передела общемировых — в разных рамках — политических отношений. В начале XIX в. — наполеоновские войны, определившие облик европейской политической модернизации примерно на столетие. В начале XX в. — мировая война и последовавшие за ней катаклизмы, одним из главных результатов которых явился выход на пути модернизации неевропейских стран. Кризис, обозначенный террористической акцией 11 сентябМониторинг общественного мнения ря 2001 г. в США и продолженный развитием ситуации вокруг Ирака в 2003 г., возможно, определит расстановку сил и линий мировой напряженности на XXI в. Как это бывает обычно, параметры социальных событий как во времени, так и в пространстве не могут ограничиваться непосредственными последствиями, намерениями участников, региональными масштабами конкретного конфликта и т.п. Определяющим служит значение событий, их место в процессах более широкого плана. В данном случае такими параметрами являются историческое время и общемировое, глобальное пространство. "Широкие" хронологические рамки нынешнего политического кризиса — это время вынужденного пересмотра той системы мировых связей, которая сложилась после Второй мировой войны и распада колониальной системы, более "узкие" (и отчасти более случайные, субъективные) — предпосылки и последствия террористической атаки 11 сентября 2001 г. в США. (Последствия другого перелома второй половины XX в. — распада социалистической системы — в этой ситуации остаются на втором плане и особой роли не играют). Как бы ни оценивать американские действия по отношению к Ираку в плане их оправданности, продуманности, успешности и прочего, несомненно, что они разрывают привычную для второй половины прошлого столетия, а потому казавшуюся прочной, хотя бы символически для общественного мнения, международнонормативную систему, которую воплощали известные правила большинства и единогласия в институтах ООН, закреплявших привилегии держав-победительниц в мировой войне и равноправие прочих, в том числе "массы" деколонизированных стран. Процессы политической деколонизации XX в. вывели на мировую арену страны так называемой неевропейской (вторичной) модерни-
№ 3 (65) май-июнь 2003
зации, т.е. получившие доступ к "чужим" техническим, экономическим, информационным, мобилизационным и прочим средствам современного мира, обладающие громадным демографическим потенциалом и природными ресурсами, но не прошедшие собственного пути политической, гражданской, личностной модернизации, не имеющие современных гражданских структур. Средством самоутверждения амбициозных режимов (псевдотрадиционных или демонстративно-революционных, националистических, квазитоталитарных по организации, часто также социалистических по лозунгам) оказывается мобилизация завистливой мести по отношению к спокойно-благополучному "Западу". В результате возникает новый раскол мира, возможно, значительно более глубокий и опасный, чем - пресловутое противостояние "двух систем" в 50—80-е годы XX в. Если пользоваться терминологией ДжТойнби, удар 11 сентября можно назвать знаком "вызова" устаревшему мировому порядку, последующие действия США и "коалиции" (переменного состава) — поисками "ответа" на этот вызов. Но это, конечно, всего лишь условная, обобщенная схема процессов, которые, по-видимому, лежат в основе наблюдаемых акций и их восприятия в политическом и массовом сознании. Этого круга проблем приходилось касаться на предыдущем витке событий1. Тогда речь шла о восприятии общественным мнением, в том числе российским, всемирной "антитеррористической коалиции", которой суждено было остаться преимущественно символическим феноменом. Сейчас в повестке дня иная расстановка сил, хотя общее направление действий остается прежним. "Географические" масштабы кризиса далеко выходят за пределы группы стран, непосредственно в него вовлеченных, или отдельного "горячего" региона. Под его влиянием неизбежно оказывается вся система межгосударственных и межрегиональных отношений в современном мире, стереотипов политического и массового сознания в различных его узлах, а также система действующих в этих отношениях и в общественном мнении нормативно-ценностных представлений, "правил игры". В "огне" околоиракского конфликта сгорает и мелькнувшее было осенью 2001 г. противопоставление "антитеррористического альянса" цивилизованных стран обез-
умевшим противникам цивилизации , но также и единство самого образа "Запада" (даже Европы, даже НАТО внутри этого "Запада"), не говоря уже о недолговечной близости России и США. И никакие из этих сложившихся установок нельзя свести к случайным — и потому довольно легко исправимым с помощью дипломатических маневров, косметических компромиссов и т.п. — недоразумениям или ошибкам недальновидных политиков; даже удачные попытки "замазать трещины" не способны их ликвидировать. Реанимировать "привычную" ("ооновскую" или "натовскую") систему мировых альянсов или заменить их новыми вряд ли удастся, поскольку нет таких мощных стимуляторов, как противостояние времен мировой и "холодной" войн. А сугубо утилитарные коалиции "слабых" вокруг "сильного", возникающие в противовес неэффективным старым альянсам, в порядке вознаграждения за поддержку и т.п., лишь стимулируют переоценку последних. Поэтому завязавшийся вокруг Ирака кризисный узел сказывается на внутриполитической ситуации в США, на отношениях США с их старыми и новыми союзниками в Европе и Азии, на европейско-американском соперничестве, на перспективах мирового влияния Китая, на внутриарабских альянсах и коллизиях и пр. А в России под сильнейшим влиянием иракского кризиса оказываются не только внешнеполитические и внешнеэкономические ориентации государства, но и политическое самоопределение власти, механизмы массовой мобилизации и, конечно, чеченский узел. На восприятии этой группы проблем в российском общественном мнении мы остановимся несколько позже. Мораль и прагматика, политика и наука: разница позиций. В политическом сознании, в том числе и российском, после падения иракского режима наблюдаются признаки явного поворота от нормативных (моральных, международно-правовых) оценок американских действий в Ираке к инструментальным (прагматически-политическим): признание свершившихся фактов, осторожное полуодобрение в рамках демонстративного сохранения "стратегического партнерства" и уже сугубо прагматического стремления соучастия в использовании результатов чужих побед. Стоит заметить, что до сих пор подобные сдвиги слабее всего сказываются в общественном мнении, которое вновь демонстрирует качества инертности, стабильности устоявшихся установок, а также, что не менее важно, стабильности однажды принятого (или навязанного масс-медиа) угла зрения. Так, если в апреле 2003 г. резко изменились содержаМониторинг общественного мнения
1 См.: Левада Ю. Отложенный Армагеддон? Год после 11 сентября 2001 г. в общественном мнении России и мира// Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные проблемы. 2002. № 5. С. 7-18.
№ 3 (65) май-июнь 2003
ние и тон официальных реакций на события со стороны президента и правительства России, а в определенной мере и со стороны российских СМИ, то массовые установки в отношении США и их действий стали еще более жесткойегативными, перелом в настроениях обозначился только к концу мая (см. ниже рис. 1). Между тем представляется важным, что наблюдаемый на уровне официальной политики сдвиг — это не столько переоценка, изменение мнений или критериев суждения о происходящих процессах, сколько "прагматическое" изменение самой "точки"зрения, позиции наблюдателя. А именно переход от суждений о нормативной (или ситуативной) оправданности/неоправданности американской акции к признанию ее как свершившегося факта и попыткам сориентироваться в новой ситуации. Из поля мирового политического внимания как бы разом выпали вопросы о том, насколько опасным был иракский режим, имелось ли у него на самом деле искомое оружие массового поражения и т.п. Было бы совершенной нелепостью упрекать каких бы то ни было политиков в "прагматичности": политическая деятельность всегда по природе своей прагматична, т.е. ориентирована на решение узкопрактических задач в хронологических рамках текущих интересов или данного электорального цикла. "Правильность" всякой политики, тем более международной, измеряется ее (предполагаемыми или реальными) успехами, а не соблюдением "правил". Необходимая, хотя и недостаточная, предпосылка научного, социологического анализа — отказ как от морализации, так и от прагматизма в подходе к социальным феноменам. Обличения, оправдания, оценка успехов и поражений неизбежны, правомерны в рамках морали, политики, просто эмоционально нагруженного человеческого восприятия событий и действий. Но жребий науки, по определению Спинозы, в том, чтобы понимать. В данной ситуации и ей подобных это значит понимать социальный механизм событий и их социальное значение. Возможно, когда-нибудь историки, биографы, психологи смогут представить всю цепочку намерений, переживаний и поступков, связанных с ними крупных и мелких расчетов, амбиций, страстей, которая вела Дж.Буша-младшего и его команду от 11 сентября 2001 г. к афганской операции, а от нее — к иракской. Социологическая задача принципиально иная: выяснить, как сработал запущенный "социальный маховик", к каким социально значимым сдвигам в общественной жизни и общественном сознании это привело. Здесь мы, упрощенно говоря, переходим от
представлений об окказиональных и ситуативных факторах, сыгравших роль неких "первотолчков" в цепи событий, к пониманию реально возможных и реально значимых перемен различного социального масштаба и уровня. Проблема масштаба событий вновь приводит к различению политического и социологического подходов. Политическое "зрение" ограничено рамками определенной, в какой-то мере желаемой или планируемой операции (например, низвержение или утверждение режима), социологическое — обязано принимать во внимание дальние и сложные последствия. Политика измеряет успех и "цену" операции, соотнося замыслы с ближайшим результатом, в лучшем случае учитывая непосредственные потери "в живой силе и технике", как писали в военных сводках. С позиций социологических важно принимать во внимание и отдаленные последствия и косвенные, накопленные потери. Успех или неуспех определенной операции не обеспечивает победы в "войне" социально-исторического масштаба, относительная легкость успеха операции, нередко свидетельствующая лишь о слабости одной из сторон, ни в какой мере не гарантирует закрепления достигнутого. В политике, как и в общественном мнении ("своем"), победителей не судят; в истории — судят, а в социологическом анализе все это требуется понимать. Мировая, российская и недавняя история предоставляют неограниченный материал для размышлений в этом направлении. Чем бы ни объяснялась поразительная легкость падения режима Саддама Хусейна (устрашение, сговор, комбинация того и другого), она, очевидно, показывает принципиальную слабость революционно-диктаторских режимов "восточного" типа, по сравнению с традиционными или консервативно-диктаторскими режимами (Иран, Афганистан и т.д.), т.е. уходящими корнями в исторически устоявшиеся социальные структуры. Слабыми, даже чисто демонстративными оказываются механизмы персонификации власти и массовой воинственно-политической мобилизации населения, которыми настойчиво пугали телезрителей в разных странах. Весьма показателен чуть ли не моментальный переход ("переключение") массовых настроений от показной восторженной лояльности режиму и вождю к столь же показному отрицанию всех этих символов и (уже реальному) массовому растаскиванию казенного имущества. Это еще раз подтверждает, что под современные политические ("культовые") пирамиды заложен основательный заряд лицемерия, лукавства, оруэлловского "двоемыслия".
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
Стремительность падения режима сама по себе не облегчает установления европейских образцов государственности и демократии. "Освободить" в принципе можно лишь того, кто уже был свободным, кто желает и умеет им быть. Применительно к обществу, стране это означает наличие институциональных, в том числе и личностных, предпосылок гражданских, политических, экономических свобод. При отсутствии таковых крушение определенной системы господства приводит поначалу к утверждению иного ее варианта, часто еще более деспотичного, клерикального, патерналистского, националистического, децентрализованного, архаичного и т.п. История дает множество примеров таких сдвигов, когда падение относительно новой или навязанной верхушки приводит к активизации и выдвижению на первый план более древнего "субстрата" общества. Стоит вспомнить опыт постсоветского развития в странах Центральной Азии или пример избавленного от власти талибов Афганистана, а также уроки бесчисленных переворотов в новых африканских странах. Неадекватны иногда встречающиеся ссылки на эффект послевоенных трансформаций в Германии или Японии: первая до нацизма прошла довольно длительный и серьезный путь либерального развития, во второй имелись исторические предпосылки индивидуализма и либерализма. Не менее важно и то, что "демократической оккупации" в этих странах предшествовало тягчайшее поражение в многолетней тотальной войне, разрушившее социально-политические институты и, по меньшей мере, подорвавшее господствовавшую систему политических ценностей и авторитетов. Уроки нынешних структурных переделов в Ираке несомненно имеют и "обратную силу" для понимания процессов в послевоенной (после Второй мировой войны), постколониальной и постсоветской ситуациях.
"Российский фронт" далекой войны. Все развитие событий вокруг иракского узла оказывается весьма болезненным и чреватым трудными последствиями для России. Если оставить в стороне сугубо экономические аспекты (нефть, цены, долги и пр.), то можно выделить такие основные области: невиданно резкий рост антиамериканских настроений, фактический распад "контртеррористической коалиции" образца сентября 2001 г., а в связи с этим — вынужденную переоценку положения в Чечне. В более широком плане, за пределами региональных "восточных" рамок, последствия, возможно, еще более серьезны, поскольку поставленная под сомнение, если не опрокинутая, система международных договорных отношений, сформированных после 1945 г. (ООН, НАТО, Хельсинки и др.), которая, в частности, хотя бы номинально определяла место России в мировых структурах. Все эти сдвиги неизбежно оказывают влияние на многие стороны внутрироссийских процессов, в том числе на факторы национальной идентификации, мобилизации, оценки власти и ее носителей. Излишне пояснять, что в данном случае нас интересует только та сторона "российского фронта" событий, которая выражена в общественном мнении и доступна для изучения с помощью анализа опросных данных. Отношения с США и "новый" антиамериканизм. Никогда еще за время наблюдений (с 1992 г.) индекс отношения к США в российском общественном мнении не опускался столь низко: если в апреле 1999 г. (югославский кризис) разность позитивных и негативных оценок составляла 17, в апреле 2003 г. она достигла 38. Правда, в обоих случаях резкое падение показателей оказалось недолгим. На двух представленных графиках отражена динамика компонентов названного индекса — по возрастным группам (рис. 1) и по уровню образования респондентов (рис. 2).
80 60 40 20
О
-20
Рисунок 1 ИНДЕКС ОТНОШЕНИЯ К США (в % or общего числа опрошенных в каждой возрастной группе)
10
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Рисунок 2 ИНДЕКС ОТНОШЕНИЯ К США (в % от общего числа опрошенных в каждой группе по образованию)
Как видим, за последний год наблюдались два момента предельной консолидации оценок США в выделенных социальных группах: наиболее позитивная после событий на Дубровке (апелляция к контртеррористической коалиции на пике античеченских настроений) и наиболее негативная как реакция на американские акции в Ираке. В обеих точках разница позиций молодых и пожилых, в разной мере образованных становится минимальной. Но после минования экстремальной ситуации, показатели установок различных групп снова дифференцируются; на приведенных выше графиках это видно по данным за май 2003 г. Негативные оценки США возобладали во всех без исключения возрастных, образовательных, политических группах. В качестве примера достаточно привести распределение мнений в партийных электоратах в момент наибольшего обострения антиамериканских настроений в обществе (табл. 1).
Таблица 1
КАК ВЫ В ЦЕЛОМ ОТНОСИТЕСЬ К США?
(апрель 2003 г., N=1600 человек) Намерены голосовать за... КПРФ "Единая Россия" СПС "Яблоко" ЛДПР
Хорошо*
19
Плохо**
55 68 62 64 57 66
Индекс***
-36 -38 -27
-30 -18 -39
30
35 34 39
Всего
27
Сумма позиций "очень хорошо" и "скорее хорошо". Сумма позиций "скорее плохо" и "очень плохо". Разность между позитивными и негативными оценками.
Прежде всего бросается в глаза весьма низкий уровень дифференциации позиций сторонников различных партий (особенно, если оставить в стороне избирателей КПРФ). Как ни странно, наименьший уровень антиамериканских настроений (см. столбец индексов) показывают отнюдь не демократы, а сторонники В.Жириновского, вероятно, менее отягощенные морально-политическими установками и привычно поддающиеся циничной демагогии лидера. Показательно, что военная операция США в Ираке вызвала "возмущение, негодование" у избирателей КПРФ (89%), "Единой России" (91%), СПС (89%), "Яблока" (86%), и опять-таки менее всего, сторонников ЛДПР (70%). Среди "западников", высказывающихся за укрепление связей со странами Запада, такие настроения разделили 84%, а среди "антизападников", выступающих за дистанцирование от Запада, — 85% (март 2003 г., N=1600 человек). Последние данные допускают двоякое толкование: то ли это признак слабости, декларативности нашего отечественного "западничества", которое в критической ситуации склоняет голову перед патриотическими настроениями, то ли, что было бы весьма важно, признак того, что общественное мнение учится отделять оценки конкретной политики (в данном случае, политики американского руководства) от оценок "западной" системы, образа жизни, цивилизации. Возможно, обе трактовки имеют смысл. Поразительная близость позиций всех электоратов, должно быть, означает не результат некой "новой консолидации", а скорее изначальное отсутствие реальной идейно-политической структурированности и дифференциации в российском обществе. "Негативная" идентификация разнородных массовых сил ("все против...") не результат какого-то достигнутого согласия, а исходная предпосылка слабости по-
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май—июнь 2003
11
литических структур. Иначе, вероятно, обстоит дело в партийных верхах, формулирующих различные доводы в пользу своих позиций, объясняя антиамериканский уклон то ли международно-правовыми и нравственными нормами, то ли угрозой российским национальным интересам (более прагматический вариант — угрозой экспорту нефти и т.п.), то ли обидой и завистью со стороны державы, отстраненной от участия в новом варианте международных "игр". Основу наблюдаемого сегодня "антиамериканского" единодушия подавляющего большинства российского общества следует видеть, разумеется, в истоках всего современного идеологического комплекса, глубочайшем переживании "державной" обиды (комплекса державной неполноценности), равно доминирующего над всеми вариантами отечественного массового сознания. Этим оно принципиально отлично, например, от массового самоопределения таких новых демократий, как Польша, Венгрия, Болгария, которые ищут опору и защиту своего положения в покровительстве сильнейшего, т.е. США. И тем более — от установок "неамериканского" Запада (Франции и др.), с переменным успехом стремящегося конкурировать с могущественным партнером. Данные распределения мнений о действиях российских властей (в апреле, т.е. в пиковый момент напряженности общественных настроений) приведены в таблице 2. Таблица 2
ОЦЕНКИ ДЕЙСТВИЙ РУКОВОДСТВА РОССИИ В ИРАКСКОМ КОНФЛИКТЕ
волическое) давление на власть шло практически с одной стороны — требования более решительного противостояния американским действиям. Нарушителем единодушия выступил президент, которому пришлось в первую очередь считаться с реалиями внешнеполитического и внешнеэкономического положения страны (и собственного имиджа в мире). Возникла непривычная для российского общества, но весьма важная для его перспектив коллизия между возмущенными настроениями (не только массовыми, но и элитарно-политическими) и "государственным" прагматизмом. Обратимся к динамике показателей оценок действий США (табл. 3). Таблица 3 (в % от общего числа опрошенных, в каждом замере N=1600 человек) Вариант ответа С одобрением С возмущением, негодованием Ни одобрения, ни возмущения Недостаточно знаю об этом Затрудняюсь ответить
С КАКИМИ ЧУВСТВАМИ ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ВОЕННОЙ КАМПАНИИ США В ИРАКЕ?
2003 г. Март Апрель 2 3 83 80 9 11 5 4 2 2
(в % от общего числа опрошенных в каждой группе, апрель 2003 r.,N=1600 человек)
Очень малая доля опрошенных была склонна, идя "против течения", выступать за поддержку американской операции. Массовое (скорее сим-
Изменения на протяжении напряженного событиями месяца минимальны. Ни падение Багдада и иракского режима, ни примирительные заявления В.Путина относительно необходимости сохранения партнерства с США (и последовавшее после этого некоторое изменение тона российских СМИ) в апреле не оказали заметного влияния на общественные настроения в России. В этом можно видеть некую "инерцию" общественного мнения, сохраняющего свои позиции без учета сдвигов в политике правящей элиты. При этом "инерция падения" (оценок США) оказывается значительно сильнее "инерции стабильности" (сохранения характерного для последнего времени распределения оценок). Вряд ли такие особенности можно объяснить соотношением эмоциональных и рациональных факторов в соответствующих суждениях, т.е. "ударным" влиянием непосредственных переживаний. Любые, даже самые резкие массовые эмоциональные реакции формируются в рамках существующих в общественном мнении стереотипов, поэтому в наблюдаемой готовности всех слоев общества поддаться настроениям озлобМониторинг общественного мнения
12
№ 3 (65) май-июнь 2003
Таблица 4
ОПРЕДЕЛЕНИЯ, КОТОРЫЕ В НАИБОЛЬШЕЙ СТЕПЕНИ ПОДХОДЯТ ДЛЯ США
(в % от общего числа опрошенных, в каждом году N=1600 человек) Суждения _
2001
2003r
Богатая страна Стремится прибрать к рукам все богатства мира Сильная военная держава Бесцеремонно вмешивается в дела других стран, навязывает им свои порядки и ценности Демократическая страна Страна социального неравенства, эксплуатации Лидер мирового научного и технического прогресса Насаждает погоню за наживой, низменные вкусы, безнравственность Союзник России в борьбе с угрозой мирового терроризма Поддерживает реакционные режимы и терроризм в разных странах Гарант мира на всей Земле Злейший враг народов развивающихся стран Главный военный и политический противник России Затруднились ответить ленности и враждебности по отношению к США можно видеть признак того, что соответствующие стереотипы доминируют над стереотипами дружелюбия и взаимопонимания (табл. 4). Образ США в российском массовом сознании в ноябре 2001 г. явно определялся атмосферой начала операции в Афганистане, в апреле 2003 г. — впечатлениями после окончания прямых военных действий в Ираке. Как видим,- все "негативные" признаки упоминаются, хотя и в разной мере, заметно чаще, а "позитивные" — реже. Но в наибольшей мере выросли только два показателя: опасения относительно стремления США "прибрать к рукам все богатства мира" и упреки во вмешательстве в чужие дела, т.е. преимущественно ситуативные оценки, связанные с политической конъюнктурой момента ("Довлеет дневи злоба его..."). Негативная волна накрывает также как будто безоценочные позиции (богатая страна, сильная держава, демократическая страна, лидер научно-технического прогресса...), но мало задевает "классовые" характеристики (неравенство, эксплуатация, погоня за наживой; в электорате КПРФ лишь 7% в 2003 г. обращают внимание на социальное неравенство, эксплуатацию в США, в электоратах "Единой России" и СПС — по 7%). Резко упала поддержка официального тезиса о союзнике в борьбе с "мировым терроризмом", но — что весьма примечательно — не возросла доля считающих США "главным противником" России. Стоит отметить, что общественное мнение, даже в пароксизме антиамериканских настроМониторинг общественного мнения
ноябрь 61 40 51 51 19 8 17 15 17 4 3 11 18 2
апрель 48 61 43 61 10 5 11 18 10 5 1 15 17 1
ений, как бы само себя сдерживает: во-первых, представлениями о необходимости сближения со странами Запада (такую позицию поддержали 78% опрошенных в марте 2003 г., в том числе 72% сторонников КПРФ, 78% из возмущенных американскими действиями), а во-вторых, надеждами на то, что "все будет спущено на тормозах" и российско-американские отношения со временем вернутся к докризисному состоянию. Не лишено интереса сопоставление таких надежд в момент югославского кризиса и сейчас (табл. 5). Создается впечатление, что всплеск антиамериканских настроений в марте-апреле 2003 г. Таблица 5 (в % or числа опрошенных в соответствующей группе, N=1600 человек)
ЧТО НАС ЖДЕТ В ОТНОШЕНИЯХ С США ПОСЛЕ КРИЗИСА?
* Сумма позиций "очень хорошо" и "в основном хорошо". ** Сумма позиций "скорее плохо" и "очень плохо".
№ 3 (65) май-июнь 2003
13
оказался не столь сильным, как четыре года назад. Видимо, это в значительной мере связано с различиями в позиции российского руководства в кризисные периоды: в 1999 г. — резкая риторика Б.Ельцина и Е.Примакова, в 2003 г. — значительно более осторожная позиция В.Путина. Между прочим, общественное мнение отмечает отличия позиции В.Путина от позиции других российских политических деятелей и СМИ (хотя и в меньшей мере, чем в период операции США в 2001 г.). Таблица 6
КАК В ЦЕЛОМ ОТНОСЯТСЯ К ВОЕННОЙ ОПЕРАЦИИ США В ИРАКЕ...
что нет никаких сил и средств для его осуществления, или когда требуется — официально предписывается — "решительно осудить" чьи-то действия, но при этом проявлять сдержанность и сохранять "стратегическое партнерство", массовое сознание неизбежно приходит в состояние ступора, его регулятивные механизмы просто отказывают. Последствия этого многообразны. Одно из них — не произошло воинственной мобилизации общественных настроений, подобных той, которая имела место в России весной 1999 г. и которая, по всей видимости, сыграла важную роль в известных политических переменах осени того же года. Судьба "антитеррористической" коалиции 2001 г. Фактически коалиция, провозглашенная сразу после 11 сентября 2001 г., утратила смысл и прекратила существование еще до начала собственно иракской кампании, когда выяснилось, что страны, поддержавшие лозунги борьбы с "международным терроризмом", не имеют единого представления о целях и средствах такой борьбы. Когда США, не сумев заручиться поддержкой ни структур ООН, ни членов НАТО, решили действовать собственными силами, привлекая к соучастию лишь немногих согласных, это значительно изменило весь расклад существующих в мире после Второй мировой войны организаций и институтов. Это значит, что новой напряженности не выдержали давно утратившие первоначальное значение ООН — результат согласия держав-победительниц в мировой войне, а также НАТО, противостоявшая советской экспансии в годы "холодной войны". Создание же каких-то новых международнозначимых структур или решительное изменение способов деятельности ООН при сегодняшнем раскладе мировых сил и интересов просто нереально. Налицо также своего рода фрустация, замешательство на уровне международной системы отношений. Для России последствия этих перемен значительны и многообразны. Ведь если теряет свои позиции ООН, Россия утрачивает титульный статус великой мировой, т.е. имеющей право вето в главных мировых вопросах, державы. А обнаружившаяся в ходе иракского кризиса разобщенность стран НАТО подтверждает, что фактор советской/российской угрозы перестал играть консолидирующую роль в западном сообществе. Участие же России в "антитеррористической" коалиции 2001 г., имевшее в основном символический и демонстративный характер, не переходившее в реальное сближение, нужно было российской политической верхушке для
(в % от общего числа опрошенных в каждой группе, апрель 2003 г., N=1600 человек, без затруднившихся с ответом)
Различия позиций усматриваются преимущественно в степени сдержанности: положение президента (чей имидж, как видно по ряду исследований, в значительной мере опирается на представления об успешности его акций на международной арене) вынуждает его быть прагматически осторожным в оценке американских действий. В мае 2003 г. общественные настроения стали меняться, пик антиамериканских настроений явно миновал. Хотя оценки американских действий в Ираке и их мотивов оставались резко негативными, почти такими же, как в марте-апреле, показатели общего отношения к США заметно улучшились (см. рис. 1 и 2). Подводя итоги сказанному, можно полагать, что нынешний взрыв антиамериканских настроений означает не столько воинственную мобилизацию российского общества, сколько его фрустрацию (замешательство, растерянность), неспособность справиться с возникшей ситуацией. Общественному мнению в общем и целом свойственно предельное упрощение любой задачи, оценки, действия. Когда возникает привычное намерение "негодовать и протестовать", зная,
14
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
того, чтобы демонстрировать партнерство с ведущей мировой державой, хотя общественному мнению всегда было ясно, что в этом альянсе у нашей страны лишь второстепенное место, и, естественно, для того, чтобы представить собственные малоуспешные и малопопулярные на Западе действия в Чечне звеном общей борьбы с "мировым терроризмом" (о сомнительности этого жупела приходилось писать ранее), а тем самым хотя бы частично конвертировать западную критику в одобрение или признание своей политики, проводимой в Чечне. Как показывает ход событий, этот расчет оправдывался лишь отчасти и ненадолго. Чеченские факторы: новые тенденции. Как обычно, в последние годы в чеченском узле концентрируются все основные линии российской реальности. Новые моменты в развитии ситуации появились в конце 2002 г., после событий на Дубровке в Москве. Резкий всплеск общественных настроений в пользу продолжения военных акций оказался кратковременным, в последующие месяцы практически непрерывно нарастал численный перевес сторонников мирного урегулирования, в конце апреля 2003 г. достигший невиданного ранее уровня 71:17; в мае, после ряда крупных терактов в республике, воинственные настроения несколько усилились, но охватили лишь четверть опрошенных, в соотношении позиций 62:27 сохраняется значительное преобладание сторонников мирного решения проблемы. Можно полагать, что на такую динамику общественного мнения оказали влияние две группы факторов. С одной стороны, это отРисунок 3
ИНДЕКСЫ ОТНОШЕНИЯ К ВОЙНЕ В ЧЕЧНЕ И К США
носительно сдержанная реакция российских властей на ситуацию с заложниками в Москве. Отвергнув призыв захватчиков к выводу войск из Чечни, российское руководство, видимо, сознавая исчерпанность силовых средств влияния на положение в этой республике, впервые не поддалось привычному соблазну требовать ужесточения зачисток, бомбежек и пр. На сцену вышел некий "промежуточный" вариант урегулирования, центральными пунктами которого стала легитимизация существующей пророссийской региональной администрации (А.Кадыров и др.) через референдум. В российском обществе этот вариант был встречен сначала довольно сдержанно, но позже осторожные надежды на его эффективность стали заметнее. Надежды на референдум высказывали прежде всего сторонники мирного урегулирования в Чечне, т.е. люди, уставшие от войны. Как можно предполагать, в самой Чечне получили распространение надежды, связанные с референдумом, в частности, на уменьшение активности российских силовых структур, повышение роли чеченцев в местной администрации и др. (табл. 7). В данном контексте важно обратить внимание на изменения другой, международной, составляющей чеченской ситуации. Нараставшая конфронтация позиций вокруг Ирака фактически обесценила попытки отнести чеченскую войну к борьбе с мировым терроризмом. С конца 2002 г., особенно после событий на Дубровке, западная критика российских силовых акций снова активизировалась и в первую очередь в Европе, ОБСЕ и др. Поскольку соучастие России не предлагалось и не требова-
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
15
Таблица 7 (в % от общего числа опрошенных в каждом замере, N=1600 человек) Вариант ответа Будет способствовать нормализации жизни Не окажет никакого влияния Приведет только к обострению положения Затрудняюсь Ответить Февраль
25
41 15 20
КАКОЕ ВЛИЯНИЕ ОКАЖЕТ РЕФЕРЕНДУМ НА ПОЛОЖЕНИЕ В ЧЕЧНЕ?
2003 г. Март
34 37
Апрель
38 39
8 21
5 18
лось США для операций в Ираке, то теряло смысл и лукавое международное оправдание российских акций на Кавказе. До последнего времени наблюдалась определенная корреляция между колебаниями отношения к Западу (к США, воплощавшим этот Запад в российском массовом сознании) и соотношениями мнений в пользу мира или войны в Чечне. Сейчас положение явно изменилось, о чем свидетельствуют графики на рисунке 3. Приведенное на рисунке 3 сопоставление параметров двух индексов заслуживает внимательного анализа. Правомерно разделить два типа соотношений между ними, условно говоря, характерных для "нормальных" и "кризисных" периодов. Так, в 2002 г. до октября корреляции между линиями индексов не заметно: налицо высокий уровень оценок США (с "олимпийским" провалом) и стабильно низкие показатели поддержки войны в Чечне. Будем считать это "нормальным". А вот напряженные ситуации конца 2001 г. и с осени 2002 г. дают иную картину — аналогичного изменения обеих кривых. Причем в качестве независимой переменной могут выступать события то одного, то другого ряда. Так, в октябре 2001 г. рост позитивных оценок США обусловил и усиление негативных реакций в отношении международного исламского терроризма, к которому оказалась причисленной и Чечня. А год спустя возмущение акциями захватчиков на Дубровке повлекло за собой большее внимание к антитеррористической кампании американцев. Но в 2003 г. и уровни обоих индексов, и характер корреляции между ними резко меняются — и оценки США, и поддержка войны в Чечне как будто согласованно резко падают до самых низких значений. На этом фоне незначительный и тоже кажущийся сопряженным подъем обоих индексов в фев-
рале-марте, вероятно, явился рецидивом антиисламского" синдрома. События и данные исследований мая 2003 г. внесли некоторые коррективы в изложенные выше соображения. Дипломатические попытки ослабить напряженность в отношениях между странами привели к определенному улучшению массовых оценок, касающихся США, при том, что суждения об их иракской операции остаются по-прежнему резко отрицательными. Активизация действий чеченских сепаратистов обнаруживает сохраняющуюся напряженность положения в республике и слабость курса на "урегулирование без переговоров". Реакции российских властей остаются невнятными, но призывов к ужесточению силовых акций в этот раз — впервые за все время вооруженного конфликта — почти не слышно.
Несостоявшаяся национальная мобилизация?
Наиболее важный предварительный "российский" итог конфликта вокруг Ирака (если, еще раз напомним, иметь в виду социальные его аспекты) в том, что не получилось ожидавшейся агрессивно-националистической мобилизации общества. Из-за неопределенности ориентиров такой мобилизации, из-за вынужденного прагматизма власти, из-за тона СМИ, сменивших агрессивность на растерянность. Опасения в отношении повторения ситуации 1999 г., когда резкое обострение антиамериканских настроений послужило как бы прологом политических перемен в России, не подтвердились. По своей социальной и психологической природе общественно-политическая мобилизация непременно должна предполагать противостояние с некими враждебными силами. ("Позитивная" мобилизация невозможна по определению, все мобилизационные ситуации, которые приходилось переживать нашему обществу в его истории, связаны с борьбой против злейших врагов, — внешних или внутренних, реальных или вымышленных.) Традиции общественного мнения, как показывают исследования, сохраняют в силе образ внешнего противника (бывшего классового, сейчас преимущественно национальнодержавного), на роль которого, скорее всего, подошли бы США и их союзники. Но этот привычный вариант при нынешних международных зависимостях России (и столь важных для имиджа ее президента связях с "большой восьмеркой" и пр.) становится почти невозможным. Но нереален у нас и тот вариант национальной мобилизации против исламского терроризма, который характерен для американского общественного мнения после 11 сентября 2001 г. Здесь сказываМониторинг общественного мнения
16
№ 3 (65) май-июнь 2003
ется и традиционное (скорее сейчас рудиментарное) положение России среди стран бывшего "третьего мира", и определенная двусмысленность в оценках терактов в США (об этом приходилось писать ранее: половина опрошенных сочла, что американцам "досталось поделом"), и наконец, настойчивое стремление вывести Ирак из-под подготовленного США удара. Кроме того, как уже отмечено выше, практически полностью исчерпал себя мобилизационный ресурс войны в Чечне. Как можно полагать, с этим связано выраженное в недавнем президентском послании российскому парламенту стремление определить позитивные факторы национальной мобилизации, которая тем самым превращалась бы в консолидацию. Трудно судить пока, может ли таким фактором послужить, например, удвоение ВВП за десятилетие. Таким образом, недавно еще работавшие факторы национальной мобилизации шаг за шагом превращаются в факторы национальной фрустрации. Это уже сейчас осложняет политическую картину страны, в частности, приводит к определенному ослаблению массовой поддержки власти, президента и партии, претендующей
на роль ведущей. При этом именно расхождение между сравнительно сдержанной позицией президента и резко антиамериканскими настроениями большинства населения в иракском конфликте служат важнейшим фактором "давления" на президентские рейтинги. Видимо, те же факторы влияют и на заметные колебания уровня возможной электоральной поддержки "Единой России". В заключение стоит заметить, что всякая национальная мобилизация — феномен чрезвычайной, военной, катастрофической ситуации, когда страна и население вынуждены жертвовать многими благами и долгосрочными интересами ради преодоления острого кризиса. Мобилизация не может быть ни постоянной, ни долгосрочной. Вряд ли стоит огорчаться тому, что в сегодняшней России плохо работают социально-мобилизационные факторы. Вполне может обойтись без них и власть, по крайней мере, на период ближайшего избирательного цикла (2003—2004 гг.), инерции массовой поддержки, скорее всего, будет достаточно для сохранения основных позиций существующей политической структуры, даже при нарастающей фрустрации компонентов ее поддержки.
Индекс отношений к США
(построен как разница между положительными и отрицательными оценками)
Анастасия ЛЕОНОВА
Ирак, США и мир
Цель данной статьи — обзор реакций общественного мнения по иракской проблеме. В первой ее части рассматриваются данные ВЦИОМ об отношении граждан России к событиям в Ираке начиная с 1990-х годов и по настоящее время, т.е. до весны 2003 г. Во второй части мы сравниваем общественное мнение в России с настроениями в различных частях мира, опираясь на материалы обследования 41 страны, проведенного в январе 2003 г. компанией "Gallup International". Материалы исследований ВЦИОМ по иракскому вопросу. Опросы населения об отношении к проведению американскими войсками операции в Ираке в 1990—1991 гг. продемонстрировали, что в тот момент жителям РСФСР было не до событий на Ближнем Востоке — примерно треть респондентов не могли определиться с собственным отношением как к агрессивным действиям Ирака по отношению к Кувейту и Израилю, так и к операции "Буря в пустыне", проведенной американскими войсками, и возможности участия СССР в разрешении инцидента. Большинство же респондентов, давших определенный ответ (43%), расценили действия Ирака как конфликт с большей частью остального мира против 25%, считавших происходившее исключительно ирако-американской проблемой. В соответствии с этой позицией разделились и мнения относительно оправданности применения военной силы против, Ирака ввиду его отказа вывести войска из Кувейта: 35% отвечавших одобрили перспективу возмездия и 41% заняли противоположную позицию. При этом две трети респондентов высказались против вмешательства СССР в этот конфликт на стороне Ирака1. Следующий всплеск напряженности вокруг Багдада (1997-1998 гг.), связанный с отказом иракских властей предоставить доступ в президентские дворцы инспекторам ООН, расследовавшим обстоятельства незаконного производства оружия массового поражения, в котором обвиняли Саддама Хусейна, позволил выявить значительные сдвиги в российском общественном мнении. В частности, в определении сторон
Приведены данные опросов "ФАКТ-91-1" (январь 1991 г., N=1048 человек) и "ФАКТ-91-2" (февраль 1991 г., N=1025 человек).
1
конфликта мнения респондентов распределились зеркально, в сравнении с данными 1991 г.: 44% отвечавших считали, что речь идет о противостоянии Ирака США, тогда как 30% придерживались мнения, что эти события касаются 1 всего мира . С мнением о преимущественно американской "заинтересованности" в свержении С.Хусейна согласуется и распределение позиций наших сограждан относительно роли России в очередном иракском кризисе: идея о поддержке санкций Запада на протяжении всего шестилетнего периода наблюдений остается непопулярной, ее разделяют менее 10% опрошенных. Основной и самой распространенной остается прагматическая точка зрения, в соответствии с которой Россия должна находиться вне схватки, извлекая возможную выгоду из американо-арабского противостояния. В то же время на фоне сокращения числа колеблющихся вдвое увеличивается число сторонников более тесного сотрудничества с Сирией, Ливией и Ираком (рис. I2).
Рисунок 1
КАКАЯ ИЗ ЭТИХ ТОЧЕК ЗРЕНИЯ ПО ОТНОШЕНИЮ К СТРАНАМ БЛИЖНЕГО ВОСТОКА ВАМ БЛИЖЕ?
(в % от общего числа, опрошенных, "Экспресс" 1997-2003 гг., N=1600 человек)
"Блиц 98-5" (6.02.1998 г., N=850 человек). Здесь и далее, если специально не оговаривается, используются материалы регулярных ежемесячных общероссийских репрезентативных опросов, проводимых по технологии "Экспресс" (N=1600 человек).
2
1
18
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Обострение обстановки в Персидском заливе после сентябрьских событий 2001 г. в США привело к необходимости более детального обсуждения роли России в неизбежном, по видению респондентов, военном конфликте в регионе. Как свидетельствуют данные, представленные на рисунке 2, в течение всего описываемого периода наиболее распространенной остается прагматическая позиция; однако со временем доля разделяющих ее медленно, но неуклонно снижается. Одновременно число тех, кто считает необходимым дистанцироваться от действий США и оказать Ираку невоенную помощь, стремительно растет — за год доля этой категории утроилась, в том числе и за счет сокращения числа затруднившихся с ответом. К последней категории относится значительная часть населения (45% в начале наблюдения), отличающаяся пониженной социальной активностью. Ее представители есть во всех социальный слоях, выделенных по возрастному, образовательному, имущественному, профессиональному, территориальному и прочим социально-демографическим признакам. Несколько чаще среднего в этой категории населения встречаются женщины, люди старшего возраста, не работающие (пенсионеры, домохозяйки, безработные), имеющие низкий уровень образования и невысокие доходы, без выраженных политических пристрастий и редко смотрящие выпуски новостей. Участвуя в опросах, они чаще других склонны воздерживаться от определенного ответа. Формирование какой-либо содержательной позиции у людей этого типа возможно лишь в случае ярко выраженного общественного мнения в окружающей их информационной среде. Если это происходит, то мнение, разделяемое активной частью общества, постепенно проникает и в его инертные группы. Столь значительное усиление в российском общественном мнении стремления оказать невоенную помощь Ираку вызвано активным освещением СМИ хода подготовки США к вторжению в Ирак, сопровождавшегося демонстрацией пренебрежения мнением мирового сообщества в целом, и России, в частности. Ответом на этот вызов и стало стремление поддержать Ирак, чтобы хоть как-то обозначить свое неприятие происходящего. Интересно, что в некоторых аспектах образы антагонистов в ближневосточном конфликте — США и Ирака — занимают одинаковые позиции в российском общественном мнении: в ходе "молодежного" опроса в конце 2002 г. равное число респондентов назвали и Ирак, и США в качестве потенциальных противников России (27%). Этот факт свиде-
Рисунок 2 КАКУЮ ПОЗИЦИЮ, НА ВАШ ВЗГЛЯД, СЛЕДУЕТ ЗАНЯТЬ РОССИИ? (в % от общего числа опрошенных, "Экспресс" 2002-2003 гг., N=1600 человек)
тельствует о том, что оба этих государства воспринимаются даже значительной частью молодежи как равно чуждые России и поддержка той или иной стороны вызвана причинами, внешними к самой сути конфликта. Несколько менее определенным было отношение к возможной военной акции в промежутке между терактами в Нью-Йорке и началом непосредственной подготовки к удару по Ираку (табл. 1). Таблица 1 ПОДДЕРЖАЛИ БЫ ВЫ ПРОВЕДЕНИЕ СОЕДИНЕННЫМИ ШТАТАМИ ВОЕННОЙ АКЦИИ ПРОТИВ ДРУГИХ СТРАН, В КОТОРЫХ, ПО МНЕНИЮ США, НАХОДЯТСЯ БАЗЫ ТЕРРОРИСТОВ, ТАКИХ, КАК ЛИВИЯ, СОМАЛИ И ДР.? (в % от общего числа опрошенных, в каждом замере N=1600 человек) Вариант ответа
2001 г.
Октябрь Ноябрь Декабрь
2002 г. Август
Да Нет
Затруднились ответить
18 66 16
33 53 14
29 57 14
26 53 21
Наиболее ярко антивоенная позиция была выражена сразу после терактов в Америке, однако широкое обсуждение источников терроризма и планомерные усилия США по обвинению арабских стран в укрывательстве организаторов нападения в сентябре 2001 г. привели к смягче-
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
19
Рисунок 3
ВЫ СОГЛАСНЫ С ТЕМ, ЧТО ИРАК ПРЕДСТАВЛЯЕТ РЕАЛЬНУЮ И НЕПОСРЕДСТВЕННУЮ УГРОЗУ..? С'Экспресс-12". 2002)
Таблица 2
ОТНОШЕНИЕ К ПЕРСПЕКТИВЕ АМЕРИКАНСКОЙ ВОЕННОЙ АКЦИИ В ИРАКЕ (в %)
нию поляризации общественного мнения по этому вопросу одновременно с ростом числа колеблющихся. Правда, начало военной акции в Ираке выявило редкое единодушие в оценках россиян: известие об этом событии с возмущением и негодованием восприняли 83% опрошенных, тогда как лишь 2% одобрили действия США и их союзников. Такое отношение к событиям в Ираке вызвано отнюдь не горячей симпатией к Саддаму Хусейну или уверенностью в его невиновности или гуманности его режима: почти половина респондентов незадолго до начала операции США полагали, что обвинения Ирака в разработке оружия массового поражения небезосновательны, и ощущали угрозу миру и безопасности на земле, исходящие от Ирака1 (рис. 3). В то же время сохраняется склонность россиян считать, что ближневосточный кризис касается исключительно отношений между Ираком и США или Ираком и его непосредственными соседями. Одновременно как "опасные" расцениваются и действия США: более половины опрошенных в конце марта 2003 г. считали, что инициированная Америкой операция против Ирака может привести к развязыванию новой мировой войны2. Для граждан России определение собственной позиции в отношении иракско-американского противостояния происходит по правилам выбора меньшего из зол. Большинство респондентов искренне желали бы поражения
Бушу-младшему, хотя и понимают всю несбыточность таких надежд (табл. 2). В целом предвоенные дискуссии вызвали стремительный рост антиамериканских настроений в России, охвативший все возрастные и образовательные когорты; когда же неминуемость вторжения США в Ирак стала очевидной, один из индикаторов восприятия международного положения России — индекс отношения к США — упал почти до уровня югославского кризиса весны 1999 г.1, а в дни проведения операции в Ираке достиг рекордно низкого уровня. Помимо рутинного, традиционного антиамериканизма, на формирование позиций большинства россиян по иракскому вопросу существенное влияние оказывают соображения о собственной безопасности. Люди встревожены тем, что страна может быть вовлечена в международный военный конфликт — 24% респондентов включили эту возможность в список наиболее вероятных угроз России2. Данные опросов службы Гэллапа. Критическое восприятие внешнеполитической деятельности США не является отличительной чертой только российского общественного сознания. Исследование, проведенное компанией "Gallup International" в 41 стране мира и охватившее 30 тыс. их жителей, демонстрирует ряд сходных тенденций в восприятии международной обстановки в разных уголках планеты3.
1 См.: Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2003. № 2. 2 Опрос проведен 16-20 декабря 2002 г. 3 "Iraq Poll 2003". Более подробную информацию об этом исследовании можно почерпнуть на сайте: <wwwgallup-international.com>.
1 2
Опрос проведен 28 февраля - 3 марта 2003 г. Опрос проведен 21-25 марта 2003 г.
20
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Практически всеобщей можно назвать негативную оценку влияния американских внешнеполитических инициатив на другие государства: общественное мнение лишь в четверти обследованных стран, включая сами США, расценивает это воздействие как "благотворное": Как Вы считаете, американская внешняя политика оказывает позитивное или негативное воздействие на Вашу страну или не оказывает никакого воздействия? Страна Франция Югославия Германия Швейцария Нидерланды Испания Аргентина Люксембург Россия Дания Финляндия , Пакистан Уругвай Канада Босния и Герцеговина Боливия Эквадор Македония Исландия Камерун Австралия Индия Новая Зеландия Малайзия Болгария Великобритания (кроме Северной Ирландии) Португалия Ирландия Уганда ЮАР Гонконг США Грузия Колумбия Кения Эстония Нигерия Румыния Албания Индекс влияния США1 -62 -59 -56 -55 -48 -48 -45 -44 -44 -41 -39 -38 -37 -31 -30 -30 -30 -29 -28 -21 -20 -19 -19 -17 -16 -12 -3 -2 2 3 6 7 11 11 13 14 14 20 78
1 Индекс выведен путем сложения долей тех, кто оценил влияние внешней политики США на их страну как положительное (позитивные значения) и отрицательное (негативные значения). Соответственно, знак значения индекса для конкретной страны указывает на баланс мнений ее граждан по данному вопросу.
Созвучно общей оценке американского влияния и отношение жителей обследованных стран к намечавшейся в момент опроса военной операции США протав Ирака. Абсолютное большинство опрошенных заявили о категорическом неодобрении этой войны; еще больше людей по всему миру считали, что правительство их стран не должно поддерживать американцев в этой инициативе. Результаты исследования "Gallup International" позволяют подтвердить существование своеобразного "синдрома кандидатов" — особенности поведения стран, стремящихся к интеграции в общемировое политическое пространство, от которого они были отлучены, когда входили в состав СССР или были членами социалистического лагеря. Ныне многие из этих государств (Румыния, Албания, Эстония, Грузия, Босния и Герцеговина) находятся под сильным влиянием США и одновременно претендуют на скорое вступление в ЕС. Резкое размежевание позиций между США, с одной стороны, и Францией и Германией — странами-лидерами ЕС, ставшими противниками военных акций США против режима Саддама Хусейна, поставило вышеупомянутые страны в двойственное положение: присоединение к европейскому антивоенному блоку могло бы серьезно осложнить их дальнейшее экономическое развитие, зависящее от американских финансовых вливаний, а поддержка американских инициатив — вызвать отторжение стран-членов ЕС (ярким примером может служить дипломатический скандал, разразившийся после присоединения четырех восточноевропейских стран к "письму восьми", выражавшему одобрение американского курса). Такие обстоятельства могут объяснить особую позицию граждан этих государств по вопросу поддержки американских инициатив в Ираке. В большинстве стран, включенных в исследование, уровень личного неприятия опрошенными военной операции (табл. 3, вопрос А) ниже, чем неодобрение участия страны в конфликте в качестве союзника США (вопрос Б). В странах же, подверженных "синдрому кандидатов" ситуация обратная: граждане склонны не одобрять саму идею военной операции против Ирака, однако сравнительно большая часть считают, что стране следовало бы по политическим соображениям выступить в качестве союзника США. Вышеприведенные данные позволяют судить о соотношении мнений тех, кто четко обозначил свое неприятие военных планов США или присоединения своей страны к антииракской коалиции. Однако немалое число опрошенных
№ 3 (65) май-июнь 2003
21
Таблица 3
СООТНОШЕНИЕ ПОЗИЦИЙ ЛИЧНОГО ОСУЖДЕНИЯ ОПЕРАЦИИ США В ИРАКЕ И НЕОДОБРЕНИЯ УЧАСТИЯ СВОЕЙ СТРАНЫ В АНТИИРАКСКОЙ КОАЛИЦИИ
(в % от числа опрошенных) А: "Одобряете Б: "В случае проведения ли Вы военной операции против проведение Ирака, считаете ли Вы, что Страна военной акции Ваша страна должна против Ирака?" принять в ней участие?" Ни при каких обстоятельствах Не должна Дания 45 51 Финляндия 44 79 Франция 60 61 Германия 50 71 Ирландия 39 69 Люксембург 59 62 Нидерланды 38 52 Португалия 53 55
Испания 74 73
Великобритания (кроме Северной Ирландии) Исландия Швейцария Норвегия
Албания
41 49 45 53
53
41 64 90 57
45
Босния и Герцеговина Болгария
Эстония Грузия
75 59
64
84 62
59 59
69
Македония
Румыния
76
42
77
41
Россия Югославия Аргентина Боливия Канада Колумбия Эквадор Уругвай
США
59 з 83 62 36 54 56 79
21
79 73 89 76 43 58 71 84
17
жителей 40 государств занимают не столь категоричную позицию и готовы с некоторыми оговорками допустить возможность проведения операции в Ираке и участия правительства своей страны в коалиции. Учесть мнения этих категорий респондентов позволяет использование более взвешенного показателя — индекса настроений, включающего весь спектр суждений по данному вопросу. Материалы исследования "Gallup International" послужили основой для выведения двух переменных такого типа: индекса личной поддержки 2 военной акции США в Ираке и индекса под3 держки участия своей страны в операции . Полученные таким образом данные позволяют выстроить рейтинг стран, отражающий отношение населения каждой из них к военным акциям США в Ираке. Обобщить и комплексно проанализировать полученные данные позволяет производный от предшествующих "индекс антиамериканизма"4 (рис. 4). Необходимо подчеркнуть, что рейтинг стран, построенный на основе "индекса антиамериканизма" имеет неоднородную структуру: присвоение той или иной стране определенного индекса, соответствующего ее месту на данной шкале, является результатом учета всех нюансов позиции ее граждан, так что соседство в рейтинге не может служить признаком равного отношения к США в двух странах, а лишь свидетельствует о степени напряженности восприятия образа сверхдержавы в массовом сознании этих стран и вовлеченности страны в орбиту интересов США. Сущностные различия в позициях стран, имеющих сходные значения индекса, позволяет проследить классификация, приведенная ниже. Графики на рисунке 4 иллюстрируют структуру рейтинга антиамериканизма и проясняют оттенки настроений, определяющих место в нем
1
Австралия Гонконг Индия Малайзия Новая Зеландия Пакистан Камерун Нигерия Кения ЮАР Уганда
27 47 59 45 „„ Л *60 49 51 52 63 44
40 78 62 78 ... °' 64 62 81 65 68 74
Из сравнительного анализа исключены данные по Норвегии, так как в этой стране были нарушены унифицированные фор мулировки вопросов и не представляется возможности сопо ставить данные с результатами исследований в других странах. 2 Выведен путем сложения доли отрицающих возможность какой-либо поддержки военной акции США (отрицательные значения) и долей, пришедшихся на прочие ответы, подразумевающие возможность поддержки с различными оговорками, а также не определившихся с ответом. 3 Выведен путем сложения долей тех, кто считает, что их страна не должна поддерживать акцию США (отрицательные значения) и долей тех, кто допускает такую поддержку, вкупе с затруднившимися с ответом. 4 Получен в ходе усреднения показателей каждой из стран по трем индексам: личной поддержки, поддержки страны и влияния США (табл. 3).
1
22
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Рисунок 4
ИНДЕКС АНТИАМЕРИКАНИЗМА И ЕГО СОСТАВЛЯЮЩИЕ
(повышение значений индекса означает уменьшение антиамериканских настроений в стране)
каждой из обследованных стран. Анализ совокупностей значений по каждому из первичных индексов позволяет выявить несколько типов позиций отдельных стран. Классификация построена на учете значения каждой из составлющих индекс переменной для каждой из стран и их соотношения. Отношение к США в странах первого типа характеризуется сочетанием критического личного восприятия респондентами военной акции и еще более негативного отношения к перспективе участия своей страны в антииракской коалиции. Положение страны на шкале антиамериканизма определяется уровнем оценки влияния американской политики — высокие значения этого индекса сглаживают влияние других факторов. Эти страны располагаются на шкале антиамериканизма тремя группами, соответственно, по одной в каждой терции. Среди государств, наиболее критично относящихся к США, — представители Латинской Америки, активно выступающие за преодоление зависимости от США и развитие альтернативных экономических контактов (Аргентина и Уругвай), а также балканские страны (Босния и Герцеговина, Македония). В центре шкалы антиамериканизма расположились две африканские страны — ЮАР, связанная с США сотрудничеством в экономической сфере, и Нигерия, разрабатывающая при участии американских компаний свои богатые нефтяные месторождения. Кения и Колумбия, связанные с Америкой общими проблемами, касающимися терроризма, а также Португалия, экономика которой довольно сильно зависит от американских инвесМониторинг общественного мнения
тиций, располагаются ближе других стран первого типа к полюсу лояльности США. Положение на шкале антиамериканизма стран второго типа характеризуется весьма критической оценкой воздействия США на ситуацию в данном государстве и нежеланием граждан видеть свое правительство в числе участников антитеррористической Антанты, которые соседствуют со сравнительно более сочувственным личным отношением к целям намечаемой операции. Именно последний фактор оказывается определяющим для локализации страны на шкале. Состав этой группы довольно разнороден. Умеренно негативное отношение европейцев к целям американской операции с лихвой компенсируется категорическим нежеланием участвовать в ней на фоне критического восприятия последствий американской внешнеполитической активности в целом. Аналогичная позиция присуща жителям Малайзии, страдающим от терроризма и, возможно, поэтому испытывающим некоторую симпатию к американским инициативам в Ираке. Эквадор, Боливия и Россия демонстрируют не столь резкую, как в Западной Европе, оценку американского влияния, однако меньше сочувствуют идее войны в Ираке. Исландия, вообще не играющая активной роли на международной арене, демонстрирует стабильное умеренно негативное отношение ко всему, что связанно с американской экспансией. Гонконг, Уганда и Ирландия в целом с сочувствием относятся к идее проведения операции в Ираке и нейтрально воспринимают воздействие США на их страны, однако не допускают и мысли присоединиться к антииракской
№ 3 (65) май-июнь 2003
23
коалиции. Новая Зеландия, вовлеченная в орбиту мирового антитеррористического движения после недавнего взрыва на острове Бали, горячо поддерживает идею операции против С.Хусейна, хотя и скептически относится к внешней политике США в целом. Особое место на шкале антиамериканизма занимает Югославия, демонстрируя полярные оценки: негативные — воздействия американской внешней политики и перспектив участия в коалиции, и позитивные — одобрения планов США в Ираке. Страны, отнесенные по характеру ответов на исследуемые вопросы к третьему типу, объединяет очень критичное восприятие влияния США в мире. Столь же отчетливо жители Франции, Люксембурга, Пакистана и Индии выражают нежелание видеть свою страну вовлеченной в военные инициативы Америки, тогда как датчане и голландцы относятся к этой перспективе нейтрально, а родственные англо-саксонские державы Канада и Австралия совсем не против помочь США. Грузия, Эстония, Румыния и Албания, образующие четвертую типологическую группу, напротив, весьма высоко оценивают роль, которую играют США в их развитии. Общим для этих стран является также уже упоминавшийся
"синдром кандидатов", который выражается в том, что в целях сохранения дружественных отношений с могущественным партнером они готовы поддержать даже те инициативы, которые не слишком одобряют. Группу пятого типа составили собственно участники антииракской коалиции — США и Великобритания, которые одобряют и саму идею войны в Ираке, и направление туда войск. Включение в данную категорию Испании имело бы условный характер из-за равномерно низких значений по всем индексам — половина населения этой страны одинаково активно отвергает как саму идею антииракской кампании, так и свое участие в ней; равно негативно воспринимают испанцы и влияние США на их страну. Ограниченный набор переменных, иллюстрирующих различные аспекты восприятия роли США в мире в целом, и их отдельных инициатив, в частности, позволяет провести лишь самую обобщенную типологизацию общественного мнения в различных странах мира. Расширение объема и увеличение динамической составляющей анализируемых данных позволит глубже оценить механизмы формирования того или иного комплекса настроений в каждой из изучаемых стран.
12 июня - День независимости России
КАК ВАМ КАЖЕТСЯ, НЕЗАВИСИМОСТЬ ПОШЛА ВО БЛАГО ИЛИ ВО ВРЕД РОССИИ? (в % от общего числа опрошенных, опрос 23-26 мая 2003 г., N=1600 человек) Вариант ответа Определенно во благо/ скорее во благо Определенно во вред/ скорее во вред Затруднились ответить 1998г.
27 57 16
2000 г. 2001 г. 2003 г.
28 57 15
33 49 18
39 34 27
В 2003 г. число респондентов, позитивно оценивающих факт достижения независимости РФ, впервые превысило число негативно оценивающих. Тем не менее ностальгию по Советскому Союзу испытывают до 80% опрашиваемых. Однако в чем заключается это благо, подавляющее большинство опрошенных (52%) затруднились ответить; мнения остальных распределились следующим образом: 20% заявляли о "признании России как мировой державы"; другие считают, что созданы предпосылки для улучшения "экономического положения" (13%) или "политического строя" (12%); 11% россиян просто "испытывают гордость за свой народ".
1СТСЯ В
шх отони гокоторые
Борис ДУБИН
Лицо эпохи Брежневский период в столкновении различных оценок
Жизнью человеческих обществ управляет принцип забывания. Некоторые факты, а особенно их ауру и климат, позже не удается воссоздать и даже вообразить. Это относится не только к молодым поколениям, которые не могут знать из первых рук. Участники и свидетели событий тоже отодвигают память о них от себя и не уверены, происходило ли это на самом деле. Чеслав Милош' Это время скатали в чулок. Алексей Прокопьев^
Уже пять лет назад отмечалось, что ретроспективная привлекательность брежневского времени в массовом российском сознании не ослабевает3. Тогдашний диагноз вполне подтверждается данными последующих, уже сегодняшних социологических опросов общественного мнения. Приведем распределения ответов на следующие вопросы: Как Вы в целом относитесь к Брежневу? (в % от общего числа опрошенных, 2001 г., N=1600 человек):
Когда таким людям, как Вы, в нашей стране жилось лучше всего? (в % от общего числа опрошенных, 2002 г., N=4498 человек):
Вариант ответа
До Октябрьской революции При И.Сталине При Н.Хрущеве При Л.Брежневе При М.Горбачеве При Б.Ельцине При В.Путине Затруднились ответить
%
4 4 3 49 4 2 22 12
Вариант ответа
В целом положительно (с восхищением, уважением, симпатией...) Безразлично В целом отрицательно (с неприязнью, страхом, отвращением...) Затруднились ответить
1 2
44 36
13 7
Для сравнения — несколько более ранних цифр4. Из общего числа опрошенных 34% в 1995 г. (N=1698 человек) и 36% (N=1691 человек) в 1997 г. признавали, что жизнь в России была лучше всего опять-таки при Л.Брежневе5. И тогда, и сейчас имеется в виду вовсе не фигура
Милош Ч. Порабощенный разум. СПб., 2003. С. 53. ПрокопьевА. Снежная Троя. М., 2003. С. 16. 3 См.: Левада Ю. Рубежи и рамки семидесятых. Размышления соучастника//Неприкосновенный запас. 1998. № 2. 4 Более подробные данные о динамике массовых оценок Л.Брежнева и брежневских лет из предыдущих опросов ВЦИОМ, в том числе по сравнению с иными государственными и политическими лидерами России и СССР, см.: Дубин Б. Сталин и другие // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2003. № 1; № 2. Среди молодежи баланс положительных и отрицательных оценок брежневского периода (например, по данным специального молодежного опроса 1998 г.) выглядит примерно как 1 :1 при 40% ничего не знающих об этом периоде и затрудняющихся с его оценкой. 5 Более или менее выраженные положительные оценки эпох, обозначенных именами других лидеров массовых симпатий Николая II и Ю.Андропова, колебались тогда на уровне всего лишь 10%, оценки же остальных практически не выходили за пределы допустимой статистической погрешности. Наиболее отрицательные оценки в 1995 г. (N=1698 человек) были даны эпохам Б.Ельцина, т.е. настоящему (32%), И.Сталина (22%) и М.Горбачева, иными словами, ближайшему прошлому (12%). Мониторинг общественного мнения № 3 (65) май-июнь 2003
25
главы государства — ее и прежде, и теперь оценивают скорее сдержанно. Так, в 2000 г. (N=1600 человек) 50% опрошенных дали среднюю и низкую оценки роли Л.Брежнева в истории, 60% — его личным качествам, 62% — лидерским способностям. Речь идет именно об обобщенном образе тех лет как воображаемого целого. Временные рамки послехрущевского периода могут при этом очерчиваться различными группами несколько по-разному, однако сами по себе хронологические расхождения не слишком велики и по смыслу достаточно понятны. Если принять за разметку политический календарь (а в тоталитарных и авторитарных режимах именно он задает циклы и ритмы социального целого), то нижнюю границу периода допустимо привязать к середине 1960-х годов с некоторым заходом на вторую их половину. Значимые точки здесь — празднование в 1965 г. 20-летия победы в Великой Отечественной войне с первой попыткой реабилитации фигуры и роли И.Сталина в торжественной речи Л.Брежнева, которая дала начало пропагандистскому процессу ретроспективной героизации войны1; процесс над Даниэлем и Синявским в 1966 г., ставший решительным толчком к оформлению правозащитного движения в СССР, практики "подписантства" среди научной и художественной интеллигенции; ввод советских войск в Чехословакию в 1968 г., обозначивший конец либеральных шестидесятнических надежд, утвердивший новый авторитарный стиль руководства в стране и покончивший с просоветскими иллюзиями и симпатиями в кругах международного левого движения. Тогда условную "середину", перелом или перевал, можно приурочить к середине 1970-х годов с их новыми акцентами во внутренней и внешней политике СССР (Хельсинкские соглашения, политика разрядки), во-первых, и высылкой диссидентов, разворачиванием более широкого эмиграционного движения, во-вторых. Наконец, верхний рубеж проходит через первую половину и середину 1980-х годов — между началом войны в Афганистане в 1979 г., смертью В.Высоцкого, "Олимпиадой вместо коммунизма" в 1980 г. и кончиной Л.Брежнева в 1982 г. (с последовавшей затем чехардой политических лидеров страны вплоть до 1985 г.). Сложнее вопрос об оценке самого этого 15—20-летия условных "семидесятых", точнее, о понимании их как структуры в ее статике и динамике, во взаимодействии, взаСм.: Гудков Л. Победа в войне: К социологии одного национального символа // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1997. № 5. С. 12-19 (особенно с. 15-17); Tumarkin N. The Living & the Dead: The Rise and Fall of the Cult of World War II in Russia. N.Y.: Basic Books, 1994.
1
имоналожении процессов и сил, различавшихся j по масштабу, направленности, результатам. Здесь социальному аналитику приходится учитывать как минимум три обобщенные, исторически сложившиеся точки зрения. Они артикулированы в относительно разное время различными группами внутри советского, а позднее российского социума. Эти группы занимали несходное положение в обществе, отбирали, синтезировали, оценивали феномены окружавшего их настоящего или недавнего прошлого в разной перспективе и, так или иначе фиксируя какую-то (по их пониманию) коллективную реальность, шли при этом от разных смысловых ориентиров. Причем необходимость многосторонней оценки, стереоскопичность видения в данном случае не индивидуальная особенность чьего-то исследовательского зрения. Ей по-своему соответствует неоднородность (причем, как будет отчасти показано дальше, нарастающая неоднородность, многофокусность) самой брежневской "эпохи". Кроме того, указание на многосоставность прошлого выступает для аналитика еще и своего рода методологической вакцинацией от той идеологически единообразной картины брежневского ли, иных ли периодов отечественной истории, которая, кажется, опять устанавливается сейчас в масс-медиа и массовом мнении. Первую точку зрения — официальную газетнотелевизионную идеологию самих 1970-х годов — можно грубо резюмировать тогдашним же заклинательным словом "расцвет". Вторую, едва ли не целиком ей противоположную (смысловым ядром здесь была позиция правозащитников и деятелей "второй культуры" тех же 1970-х годов), очень приблизительно обозначу ходовым слоганом несколько более позднего времени, периода ранней перестройки и гласности 1987—1988 гг. — "застой"1. Наконец, третья кристаллизовалась в массовом общественном мнении уже первой половины 1990-х годов (к 1993—1994 гг.) и укладывается в ностальгическое представление об ушедшем "золотом веке стабильности и порядка". Что имели или имеют в виду типовые сторонники каждой из подобных оценок, казалось бы, одного и того же времени? Какие аспекты коллективной советской жизни, скажем условно, "семидесятых годов" они с разной временной дистанции выделяют и подчеркивают? Убеждая при этом — кого? Споря — с чем? Официозная оценка на свой лад фиксирует уровень общего в тогдашнем социальном и культурном существовании советских людей. Ее ка1
См.: Погружение в трясину: (Анатомия застоя). М., 1991.
26
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
зенно-отчетный характер сейчас понятен, как не был он, впрочем, особенно уж скрыт и прежде, — важнее, что она показывает, а что скрывает. Суконными тогдашними словами о "новой исторической общности людей — советском народе" обозначались и опознавались феномены не поверхностные, не выдуманные и совсем немаловажные. К середине-концу 1960-х годов страна стала в массе и в среднем образованной, точнее, грамотной на уровне школы. В среднем и в массе же — городской, вернее, уже не деревенской. Опять-таки в среднем и относительно — благополучной, т.е. имеющей в каждой типовой семье некоторый, пусть очень скромный, достаток без сколько-нибудь серьезного стратегического ресурса и некоторый, пусть очень ограниченный, досуг. Принцип хоть и небольшой, но отдельной квартиры, идея "образа и стиля жизни" для множества семей становятся реальностью именно в этот период. Население, в его большинстве, если и не начало набирать жирок, то всетаки перестало затягивать пояса: дешевый хлеб, пресловутые колбаса и водка, по крайней мере в центре, конечно, не исчерпывают общее достояние той эпохи, но входят в него неотменимо, а об очередях в провинции и колбасных поездах в Москву тогда если и говорили, то далеко не все и лишь между своими, да и то вполголоса. Больше того, Советский Союз тех лет стал страной, которая одной ногой как будто вступила в массовое общество — общество массовых коммуникаций, печатных и аудиовизуальных (телевизор), общество быта, цивилизованности, моды, техники и даже "технической эстетики". Элементы импорта в тогдашней городской и столичной жизни, реальные и символические разом (одежда, обувь, мебель, торшеры, бра, люстры вместо прежних одинаковых голых лампочек и оранжевых абажуров, косметика и детские товары из Чехии, Венгрии, ГДР, экзотическая керамика и более качественная радиотехника из Прибалтики) — вещь неслучайная. Они, как и тогдашние "Березки" в крупнейших городах, были, конечно, только вкраплениями, но они уже были. Все эти феномены проступали и накапливались, понятно, не один год. Однако к исходу 1960-х годов они начали давать суммарный эффект. И будь общество 1970-х годов (допустим такое невероятное предположение) более открытым, этот эффект был бы не просто многократно больше. Казалось, он мог бы стать системным, перейти в динамическое качество всего устройства коллективной жизни. К тому же в стране несколько десятилетий (тоже с оговорками, но не о них сейчас речь) не было войны — ни обрушивавшейся извне, ни самоМониторинг общественного мнения
убийственной внутренней. Именно потому и как раз тогда, в те не героические годы, прошедшую "отечественную" (не "мировую"!) войну начали официально и всенародно героизировать, причем этот новый, отретушированный и национализированный ее образ устраивал как верхи, так и низы. От всемирного миссионерства и устрашающей воинственности времен классического сталинизма и "холодной войны" власть перешла, пусть к демагогической и половинчатой, но все же политике разрядки во внешнеполитических отношениях. Ни обожествлением либо демонизацией вождей, ни мифологией великих свершений общество уже не жило, зато и прямого давления на человека стало как будто меньше. Людей, можно сказать, оставили в покое, как тогда выражались — "дали дышать". Власть и население будто бы приноровились: разошлись по своим углам, поладили на основе взаимной незаинтересованности. Максимализм солженицынского "Жить не по лжи" (1973) не стал и не мог стать жизненной максимой масс, годами привыкавших выживать, изворачиваясь и существуя на два ума. Неугодных государство предпочитало теперь не убивать миллионами, а единицами высылать силой за рубеж или сотнями постепенно выдавливать в эмиграцию (со второй половины 1970-х годов она мерялась уже на тысячи). Даже из сознания выживших, не говоря о более молодых поколениях, стал уходить повседневный страх за себя и близких. Вполне понятно, с чем при этом, в условиях фактической и идеологической закрытости от Запада и отсеченности от более далекого прошлого (общей или хотя бы родовой памяти 1920-х годов, дореволюционных эпох), сравнивал свою жизнь обычный человек, на каком самоубийственном и людоедском фоне советского XX в. вырисовывались для него эти (конечно же, очень относительные, по сути же и вовсе нищенские) достоинства полутора-двух десятилетий и как они, по контрасту, были оценены большинством, чья зрелость (30—40-летие) пришлась на описанные годы. А подобное сравнение каждый средний человек, семья, микрогруппа вели, стоит отметить, ежедневно. Они оценивали свое положение, обобщенно говоря, по двум осям: сопоставляя его со своим же ближайшим прошлым — послевоенным периодом, излетом сталинской эпохи, с одной стороны, и жизнью своих родителей (в абсолютном большинстве жителей насильственно раскулаченной, обобранной и бесправной сталинской же деревни) — с другой. Мерой, критерием при этом выступало положение большинства современников — других, но "таких же, как мы", новая
№ 3 (65) май-июнь 2003
27
норма, социальный стабилизатор, сдерживающий и нивелирующий уровень начавшей складываться общей привычки, некоего аморфноколлективного жизненного обихода. Конечно же, так выглядела лишь одна сторона, казовая — феномены внешней однородности и внешнего же единства на уровне "всей страны". За ними подспудным оставался тот факт, что во многом те же перечисленные выше процессы (урбанизация; образовательная криптореволюция, повлекшая за собой новый статус и престиж "интеллигенции"; столь же замаскированные по идеологическим резонам революции досуга и массовых коммуникаций) обострили и проявили дефициты советского общества, его системного устройства. Я имею в виду слабость и зависимость составляющих развитое общество групп со своими интересами и ценностями, прежде всего групп лидерских, первопроходческих, а также отсутствие собственно современных общественных институтов — будь то экономических, политических, правовых. Добавлю к этому фактическое убожество тогдашней публичной сферы, зачаточного общественного мнения. Оно должно было бы открыто выражаться на межгрупповом языке, вернее, в гибкой системе различных, общих и специализированных, языков. Должно было бы, но не выражалось, поскольку этих языков, как и самого публичного пространства, не возникало (цену этой немоты пришлось оплатить поздней, уже в условиях гласности). Вот этот придонный, полузадавленный групповой план взаимодействия людей, соответствующий полупризнанный уровень общества и начал проступать в 1970-е годы. Но проступать в неизбежно и неузнаваемо трансформированном, даже изуродованном виде. Так, будто бы "вдруг" для общественного сознания, дали о себе знать феномены "второй экономики" (начальственного сговора, негласной межведомственной сделки, повсеместного блата, подпольного производства). "Другой политики" (политического, национального и религиозного диссидентства, правозащитного движения). "Второй культуры" ("полочного кино", спецхрановской науки, нонконформистского изобразительного искусства, журнального и книжного сам- и тамиздата в художественной литературе, философии, гуманитарных и общественных дисциплинах). "Криптопубличной сферы" в городской жизни (квартирное видео, распространение самодельных ксерокопий и машинописей обо всем на свете — от сыроедения и теософии до восточных единоборств и сексуальных техник и пр.). Все это "второе", закулисное и непризнаваемое "общество" (не говорю сейчас о "третьем" — эмиграции) включа-
ло, как стало виднее теперь, разные по форме, масштабу и функции социальные феномены. С одной стороны, здесь так или иначе оформлялись процессы расслоения и дробления общества, его групп, их интересов и ресурсов, которые не признавались, в упор не виделись официальной идеологией. Расслоения доходного, имущественного, властного, а далее связанного и с разными образами жизни, наборами благ и символов. В силу той или иной степени закрытости "большого" общества, как и его локальных ярусов и отсеков, эти различия неизбежно перерождались в систему присвоенных либо прихваченных привилегий, разных уровней доступа к тем или иным ресурсам, включая информационные, не афишируемых, но могущественных связей и пр. Часть подобных отношений, сложившихся в кругах и для обслуживания правящей бюрократии, получала институциональное и в этом смысле "документированное" оформление (ведомственные и региональные продуктовые распределители, книжные экспедиции и др.). Остальные отношения неначальственного большинства либо впрямую, но нелегально использовали связи и ресурсы данной закрытой и упорядоченной сферы, либо пытались копировать и пародировали ее устройство (еженедельные продуктовые заказы на предприятиях и в организациях, премиальные талоны к праздникам на всевозможные "спецобслуживание", допуски и пропуски на каждом углу и на что бы то ни было)'. С другой стороны, в такой наполовину допущенной или вовсе запрещенной форме пытались заявить о себе, обозначить себя, хоть в какой-то степени реализоваться собственно лидерские, инновационные, поисковые группы творческих интеллектуалов (писателей, людей искусства, философов, историков культуры, социальных ученых), которые отчасти смыкались с более квалифицированными кругами служащей интеллигенции и в той или иной мере поддерживались ею. Здесь опять-таки шел свой процесс расслоения и дробления. В ходе его одни подгруппы или фракции интеллектуального, творческого сообщества радикализировались, а значит, полностью уходили в социальную "тень"2; наиболее радикальные выезжали или вытеснялись за границу, впрочем, гра-1 ница эта стала теперь не такой уж непреодолимой (люди могли уехать на Запад, информация — радиоголосами и тамиздатом вернуться на Восток).
См. об этом: Левада Ю., Левинсон А. "Похвальное слово" дефициту// Горизонт. 1988. № 10. С. 26-38. 2 Подробнее см.: Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. Новейший период. Вильнюс; М., 1992.
1
28
№ 3 (65) май—июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Другие, напротив, включались в нормальную, системную науку, искусство, литературу, бюрократические структуры, обслуживающие власть различных ведомств и уровней (вплоть до закрытых структур типа шарашек, спецгородов, спецхранов и пр.). Третьи балансировали на грани открытости-закрытости, соединяя институциональную деятельность — плановую, отчетную, переходящую в плановые же, открытые, цензурированные публикации, с полузакрытой, типа квартирных семинаров, чтений или выставок, а то и вовсе нелегальной, подсудной — не прошедшие советскую цензуру публикации за рубежом и т.п. 1 Эти формы интеллектуальной жизни, феномены разных ярусов и отсеков "большого" общества нередко соприкасались, смешивались, переходили друг в друга. Границы разрешенного/запрещенного были зыбки и подвижны. В открытом, развернутом виде они не формулировались и не объяснялись, а потому зачастую перетолковывались каждой стороной в свою пользу. К тому же расслоение в данной сфере шло не только по оси "новое—старое", "пионеры—консерваторы" (первопроходцы—их восприемники и адаптеры—рутинизаторы—эпигоны и т.д.), но и по отношению к определенным ценностям и символам. Таким, например, как символы национальной и религиозной принадлежности2, ценности познания, гражданского действия и др. См.: ЭггелингВ. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе, 1953-1970. М, 1999; КречмарД. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко, 1970-1985. М., 1997. На материале словесности и печатной культуры подробнее см.: Гудков Л„ Дубин Б. Параллельные литературы: Попытка социологического описания // Родник. 1989. № 12. С. 24-31; позднее перепечатано в кн.: Гудков Л., Дубин Б. Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях. М.; Харьков, 1995. С. 42-66. 2 Прикровенное оформление, а потом и официальное узаконение державных и почвенно-националистических взглядов на историю России, перспективы СССР и его место в мире происходят в общественном мнении страны именно за 1970-е годы (подробнее см.: Митрохин Н. Русская партия: Движение русских националистов в СССР. 1953-1985 годы. М., 2003). Это относится к разным уровням тогдашнего общества — кругам диссидентов (самиздат, письма вождям начиная с солженицынского 1973 г.), журнальной публицистике отдельных идеологических групп ("Молодая гвардия", "Москва", "Наш современник" и др.), массовой аудитории изобильно тиражируемых романов-эпопей (секретарской прозы, начавшей в эти годы не только широко публиковаться, но и отмечаться государственными премиями, сопровождаться кино- и телеэкранизациями). Взаимоотношения и напряжения между разными фракциями интеллигенции, уровнями власти и массы по данному пункту сейчас не обсуждаю, укажу лишь на полемическую, но неразрывную связь национализма с официальной идеологемой "новой исторической общности людей" — "советским народом". Отдельной стороной этого процесса выступает формирование как в центре, так и на городской периферии страны радикальных молодежных группировок (территориальных, спортивно-фанатских и др.), в протестном переосмыслении и целях самодемонстрации использующих, в частности, некрофильскую и нацистскую символику.
1
Кроме того, эти процессы дробления по-своему проходили в центре общества и в его "глубинке", в Москве и в национальных республиках. Наконец, важным их фактором выступал образ Запада, действия и реакции определенных сил, общественных групп на Западе в контексте процессов так называемой разрядки 1970-х годов, включая ширившуюся эмиграцию. Официальные власти, политические, культурные, экономические институты советского общества вступали с данными местными и зарубежными силами, группами в свои отношения, опять-таки двойственные, люди и кружки "второй культуры" — в свои, тоже неоднозначные. И у тех, и у других игра шла, можно сказать, на нескольких площадках, к тому же по ходу дела ее правила нередко менялись. Все эти переплетенные, склеенные, спрессованные явления и процессы в сумме определяли довольно значительную сложность, насыщенность, а для когото даже и своеобразное "богатство" социальнокультурной жизни во "втором обществе", с точки зрения его членов. Характерно, что позднее многие интеллектуалы не поддержали плоскую, на их взгляд, оценочную квалификацию 1970-х годов как "эпохи застоя"1. Наконец, с третьей стороны, на "втором", полулегальном, уровне закрытого советского общества стали складываться элементы опосредующих структур и обменных отношений и внутри данной сферы, а отчасти даже и во взаимодействии с "открытой" сферой. Разумеется, возникающие рынки всевозможных товаров, благ, услуг оказывались при этом "черными" и "серыми". Элементы универсальности, формализации, обобщенной таксации действий участников были в них вынужденными, изменчивыми, непрочными. Однако к концу 1970-х — началу 1980-х годов некоторые из таких "подпольных" форм опосредования разных действий, образов жизни, наборов ценностей и благ советская система была вынуждена относительно, с двусмысленными оговорками и без всяких гарантий стабильности все-таки признать и легализовать в открытой или ограниченно открытой сфере. Так, перечислю лишь некоторые из относящихся сюда разнопорядковых феноменов, заметно развернулась информационная — библиографическая, реферативная и публикаторская — деятельность ИНИОН. Так на географической периферии стали возможны независимые формы научной и художественной самоорганизации (школы, как, скажем, Тартуская; конференции,
См.: Миф о застое. Л., 1991; Семидесятые как предмет истории русской культуры. М.; Венеция, 1998.
1
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
29
например Тыняновские; выставки вроде Малой Грузинской). Так, во многом минуя механизмы идеологической подавленности и прямого цензурного контроля, сложились формы массового книгообмена в магазинах и по почте, а затем — практика приобретения книг в обмен на талоны за сданную макулатуру!. Так в различных спортивных клубах и обществах, при ЖЭКах и других учреждениях на платной и получастной основе появились секции восточных единоборств, культуризма и т.п. Так были разрешены и даже поддержаны определенными узкими силами "на местах" отдельные феномены рок-культуры и молодежной субкультуры вообще. Все перечисленные процессы и оставшиеся сейчас не названными феномены, к ним примыкавшие, свидетельствовали об относительном ослаблении и постепенном развале централизованного, военизированного, ведомственно-иерархического общественного устройства советского типа. Свидетельствовали о развале и ускоряли его. Они выступали устройствами по одомашниванию распада, утилизации его продуктов, которые создавали в нем очажки выживания, исподволь подтачивавшие дальше весь разваливающийся механизм. Полученные, присвоенные, случайно доставшиеся или прихваченные ресурсы и формы собственно советских институций использовались группами и слоями социума для других по смыслу отношений, в других функциях. И наоборот, нормы и механизмы функционирования советской системы обрастали качественно другими, непривычными для них формами, иным "человеческим материалом" и пр. Однако все подобные устройства — сегодня это выявилось с полной очевидностью, хотя границы их возможностей, пределы соответствующего человеческого типа стали ощущаться десятилетием раньше, уже в начале 1990-х годов — были по характеру чисто реактивными и адаптивными. Иначе говоря, зависимыми от системы, которую . использовали и одновременно подтачивали. Опыт вынужденного приспособления к навязанным обстоятельствам, по-своему напряженный, для кого-то, не исключаю, увлекательный и даже относительно разнообразный, — вот что вынесло из "семидесятых" большинство людей, которые начали в те годы работать, заводить семью, устраиваться с квартирой, а затем как-то повышаться по службе, обзаводиться "вторым жильем" (дачей, приусадебными участками) и т.д.
См.: Левинсон А.Г. Макулатура и книги: Анализ спроса и предложения в одной из сфер современной книготорговли // Чтение: Проблемы и разработки. М., 1985. С. 63-83.
1
Вместе с тем приходится признать, что все эти феномены были возможны лишь при одряхлении и развале тоталитарной системы советского общества. Они выступали сопровождением, проявлением и ускорением этого распада, растянувшегося на несколько десятилетий и, вообще говоря, не завершенного по сей день. Их конструктивный, тем более инновационный потенциал, был, как выяснилось уже в начале 1990-х годов, далеко не так велик (говоря метафорически, такие устройства, как самодельные "жучки", тем более искусственные клапаны или шунты, могут быть технически даже очень изобретательными и на какое-то время весьма эффективными — только они не способны к самостоятельному существованию и к самоусовер-' шенствованию, развитию). Главное — в том, что они не породили принципиально новых, автономных форм социального действия и общественной самоорганизации, иначе говоря, — автономных институтов. Тем более, институциональной системы, которая могла хотя бы отчасти продвинуть решение главных проблем, стоявших перед советским обществом еще в его начале, — переходе от чрезвычайщины к обыденности, модернизации базовых систем и гражданских институтов общества, определении места и связей страны в современном мире. Ни узкокружковые формы сплочения и взаимовыручки, ни партикулярные, связи родства, ни рутинная повседневность массового существования на остаточных ресурсах советской социально-экономической махины, балансирования в зазорах и на гранях ее возможностей, допусков и упущений не создают нового, динамичного и системного, общественного качества. До их уровня можно в трудных, условиях спуститься, можно, сберегая силы, OT-I ступить на их линию, но с нее нельзя стартовать.1 Умения устраиваться и выживать, снижая запросы и минимизируя собственный вклад (запа-, сы слишком малы!), не дают и не могут дать] основу даже для рывка, тем более для устойчивого роста. Наращивание и воспроизводство подобных полупризнанных форм социального симбиоза оказалось в конце 1980-х и в 1990-е годы, причем вроде бы в условиях свободы, невозможным. А без них, без опоры на реальные сообщества людей и их действительные коллективные интересы, все волевые попытки обновления страны "сверху" свелись, по большей части, к однократным безрезультатным воздействиям, словесным заклятиям и судорожным порывам. Среди прочего, еще и поэтому массовое сознание отчасти по памяти, отчасти по реакции на непривычность и непонятность социального Мониторинг общественного мнения
30
№ 3 (65) май-июнь 2003
мира середины 1990-х годов, отчасти под воздействием масс-медиа и стоящих за ними властных клик стало возвращаться и, наконец, вернулось от словесной поддержки реформ, от воплощавших их фигур и символов, известной героики и даже эйфории на исходе 1980-х годов к ностальгической идеализации брежневских лет. В социальном порядке конца 1990-х годов "вдруг" опознали и признали хорошо знакомый по застойным временам основной лейтмотив поведения — задачу адаптироваться к предлагаемым и безальтернативным обстоятельствам. Как видно, уроки привыкания не проходят и не прошли даром. Такое, в отличие от мучительного, страшного, убийственного, действительно не забывается. И уже с середины 1990-х годов сначала относительное, а затем и абсолютное большинство российского населения, по данным опросов ВЦИОМ, стали считать брежневскую эпоху лучшей в жизни России за весь XX в., выделять самого Л.Брежнева как государственного деятеля, принесшего стране гораздо "больше хорошего, чем плохого", а самым светлым в своей жизни и жизни своей семьи временем называть брежневское. Сегодняшние оценки брежневских лет, сохраняя прежнюю, "советскую" конструкцию коллективной самоидентификации, сместили вектор и в этом плане выступают своего рода негативом тогдашних. Точкой отсчета, уровнем факта для большинства теперь, по сравнению с собственно брежневскими временами, стала низкая оценка своего сегодняшнего положения, но в еще большей степени — ближайшего прошлого, горбачевского, а особенно — ельцинского периодов. Приведем распределение ответов на вопрос: "Какой уровень благосостояния Вы хотели бы иметь?" (в % от общего числа опрошенных, 1998г., N=1600 человек):
Вариант ответа
Как сегодня у большинства на Западе Как в СССР времен Л.Брежнева Затруднились ответить
%
50 36 14
При этом примерно для половины опрошенных фокусом ориентации, по крайней мере в том, что касается благосостояния, стал теперь обобщенный образ Запада. Определилось и направление другого, "своего", "особого пути", доля сторонников которого в конце 1990-х годов колебалась в России при разных формулировках соответствующих вопросов от 34 до 60%!. Если
Подробнее о нем см.: Мониторинг общественного мнения... 2000. № 6. С. 25-35.
1
судить по только что приведенным данным, этот вполне мифологический путь, опять-таки примерно для половины опрошенных, ведет в столь же воображаемое советское прошлое. Однако это прошлое, по сравнению с его коллективными образами в сами брежневские годы и в первый постсоветский период, уже иное. Сознанию большинства, по контрасту с "вдруг" обнаружившимися "недавно" и поныне окружающими людей неразберихой, преступностью, коррупцией и т.п., рисуется уже не классическая сталинская эпоха, когда были созданы основные мобилизационные институты тоталитарно-репрессивного общества, его система, а период ее относительного, но мирного распада, процесс и продукты которого большинству населения удалось тем или иным образом освоить и использовать. Советское на сегодняшний день, можно сказать, равно не столько сталинскому, сколько брежневскому1. С одной поправкой: эти "эпохи" не исторические данности, а мысленные конструкции, и они не противостоят, а скорее "отсвечивают" друг другу или выступают измерениями друг друга. "Сталинская" эпоха в коллективном сознании несет на себе семантику принудительно-аскетического, но и героического (война!), в этом смысле — высокого; "брежневская" — значения относительно устроенного и менее управляемого, бесхозного, даже просто безалаберного, но потому более безопасного и удобного для жизни советских людей, в этом плане — повседневного, обычного. Как бы там ни было, перед нами здесь один из следов перемены в обобщающих оценках всего советского прошлого, все большим числом людей оцениваемого и принимаемого теперь как "свое". Таков, видимо, шаг восприятия социальных перемен на массовом уровне, в форме привыкания. Он превосходит размерности одного и даже двух соседних поколений. Это перемены не в умах сверстников В.Ленина или И.Сталина либо их, условно говоря, "детей" и даже "внуков". За понятием "поколение" стоит принципиально другой — по размерностям, носителям, механизмам, смысловым ресурсам — процесс социального взаимодействия и его группового осознания-опознания2. Со всеми оговорками процесс межпоколенческого конфликта и разрыва можно диагностировать как современ1 Эти последние соображения прояснились и уточнились для автора при обсуждении первоначального наброска данной статьи с А.Береловичем, которому я приношу глубокую благодарность. Его статью см. в следующем номере нашего журнала. 2 См. об этом подробнее: Мониторинг общественного мнения... 2002. №2. С. 11-15.
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
31
ный, приурочив его возникновение, осознание, разворачивание к начальным периодам эпохи модерности, самому рубежу XVIII-XIX вв. и первой половине XIX столетия. Процессы же адаптации к распаду структур тоталитарного общества, по масштабам массовые, но по механизмам чисто традиционные (привычка) или превращенные из прежних традиций (негативная идентификация и пр.), проходят, как можно предположить, вообще вне сферы модерных институтов. Тоталитарное общество-государство, особенно в его советском варианте, фиксирует и консервирует, сколько может и насколько хватает его сил, принципиальный разрыв между властью и массой. Все остальные его социальные установления только на этом и построены, на это и направлены (тоталитарный=тотальный). Разрыв между данными уровнями, допустимо сказать, в социальном плане не обжит, он не "заполнен" исторически складывающейся системой самостоятельных институтов, даже промежуточных и опосредующих. Соответственно, при распаде данной системы по причинам внутреннего, а еще чаще внешнего порядка (но не выходе из нее!) массовая адаптация к эрозии и развалу воз-
можна лишь в негативной и понижающей форме, поскольку в рамках этой негативной конструкции сохраняется базовая система индивидуальной и коллективной референции, самоидентификации и саморепрезентации массового человека тоталитарного (в частности советского) типа. Процесс адаптации к распаду растягивается в таком случае или случаях на несколько поколений. Фактически это означает, что он недоступен как систематическому индивидуальному контролю, так и сколько-нибудь направленному групповому воздействию — силовому, идеологическому либо иному. Вне системы реально действующих модерных институтов, а значит, и без соответствующего антропологического субстрата, без образа, галереи образов самостоятельного и ответственного индивида, которые тоже создаются не одним поколением, всякая воля к разовым переменам сверху, сколь бы благой она ни была и какой бы концентрацией власти ни обеспечивалась (рассчитывать на то и другое, тем более в совокупности, строго говоря, не приходится и вряд ли возможно) только еще и еще раз воспроизведет тот же синдром исторического тупика.
Лев ГУДКОВ, Борис ДУБИН
Институциональные дефициты как проблема постсоветского общества
Соображения, изложенные в данной статье, стимулированы разработками группы французских исследователей под руководством А.Береловича (Дом наук о человеке, Париж), изучающих связи личной поддержки, совета и выручки, их формы и функции в российском обществе 1990-х годов. Кроме данных ВЦИОМ, мы учитывали материалы опросов сельских жителей сотрудниками Центра крестьяноведения и аграрных реформ МВШСЭН в рамках их проекта изучения социальной структуры села и роли "неформальных экономик"1. Наш же собственный интерес состоит в соединении институционального подхода с антропологическим и обращен на устойчивые, воспроизводящиеся механизмы социального взаимодействия (нормы социальности, ориентации, мотивы, установки участников) в условиях позднесоветского и постсоветского общества. В этом плане наш предмет — институциональные дефициты советской системы, формы массовой адаптации к ним и возникающие симбиотические механизмы компенсации (обхода, страховки, относительной рационализации и пр.). Наши эмпирические данные и относящиеся к ним более общие построения характеризуют мас>овое поведение. Взаимоотношения должностшх лиц внутри государственных (ведомственных) организаций, в рамках строящихся по их подобию "неформальных сетей" теневой экономики или силовых криминальных отношений, равно как и связи такого типа на межведомственном уровне, между соответствующими организациями, не входят в круг нашего внимания. О понятии "социальная сеть". Так называемые неформальные отношения — образцом их обычно выступают либо отношения кровного родства, этнической солидарности, дружеской и приятельской близости, либо отношения внутри формальных организаций ("звездчатые" социометрические узелки и комбинации ролевых взаимосвязей, возникающих внутри любой заданной или предписанной извне другими инстанциями бюрократической структуры — школьного класса, персонала больницы, пехотного взвода или завод1 Концепцию и материалы этой работы см. в кн.: Рефлексивное крестьяноведение. Десятилетие исследований сельской России / Под ред. Т.Шанина, А.Никулина, В.Данилова. М.: РОССПЭН, 2002.
ской бригады) — крайне редко получают развернутое концептуальное истолкование в работах отечественных социологов (как, впрочем, и у европейских исследователей), если, конечно, не брать такую сферу исследований, как "социология организаций" или "теория конфликтов". Под "сетью" ("reseau", "network") обычно понимают слабоструктурированную систему персонифицированных отношений между индивидами, лишенную иерархии, четко не очерченную, а значит, открытую для других лиц, входящих в разные по характеру социальные круги и виды деятельности. В западной литературе подразумевается, что сети (отношения между участниками сетей), в отличие от формальных институтов, по самой своей идее ориентированы преимущественно "вовнутрь", на поддержание самих отношений, а не "вовне", т.е. они не имеют целевого или функционального характера, хотя и могут быть использованы участниками для достижения той или иной цели. Напротив, российские авторы обычно акцентируют внимание именно на целевых или функциональных аспектах сетевых связей и отношений (от толкачей советского времени до неформальных отношений в теневой экономике постсоветского десятилетия или взаимосвязей как внутри нынешнего деревенского сообщества, так и с детьми, уехавшими в город, но сохранившими с ним какие-то общие интересы). Как правило, эти партикуляристские доверительные связи понимаются либо в качестве замкнутых и самодостаточных, атомарных, либо определяются чисто негативно — в противопоставлении "внешним" для них формальным институтам. Взаимосвязи такого типа отношений с институциональной практикой, а стало быть, динамические аспекты неформальной поддержки, дружеских или родственных сетей чаще всего не учитываются. И уж совсем редко ставится вопрос о принципиальных различиях "неформальных отношений" в рамках различных институциональных систем, о несходстве их значимости и роли в обществах разного типа, на разных фазах макросоциальных трансформаций1. Не стал здесь исключением и, казалось бы, целиком посвященный данной проблеме сборник: Куда идет Россия?.. Формальные институты и реальные практики. М.: МВШСЭН, 2002.
1
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
33
Отчасти это связано с тем, что для развитых западных обществ политическая, правовая, научная и прочая тематика формирования институциональной структуры общества перестала быть кардинальной интеллектуальной проблемой, какой она была на переломе XIX и XX вв., когда объединяла множество других частных предметных разработок. Эта проблематика не только положила начало самой социологии, но и стала ее центральной исследовательской программой — изучения трансформации закрытого и сословного общества в открытое, универсалистское, достижительское, "модерное". Для обществ, которые называют себя "современными" и осознают таковыми, общие для всех граждан, универсальные ценности и значения воплощены в исторически дифференцированном и достаточно стабильном устройстве базовых институтов (рыночной экономике, представительской демократии, разделении властей, правовом государстве и т.п.), интегрирующих многообразные и переплетающиеся между собой, но остающиеся автономными профессиональные, локальные или конфессиональные образования ("civil society" — клубы, ассоциации, союзы, политические или любительские объединения и т.п.). В последних в принципе и сохраняются, поддерживаются и воспроизводятся иные, домодерные типы и уровни отношений (родства или дружбы, этнической, этноконфессиональной или территориальной солидарности), что, однако, не затрагивает принципиальной структуры и институциональной конструкции целого. Они отделены от нее социальными границами, символическими барьерами, и это разделение, соответствующее различиям в ролевом самоопределении действующих лиц, нормативных ожиданиях, поведенческих императивах, в групповых санкциях и пр., актуально осознается носителями основных поведенческих кодов и культурных стандартов. Можно в личном порядке справиться у старого друга-медика о лучшей, по его мнению, парижской клинике интересующего тебя профиля (устный пример А.Береловича), но обращение в эту клинику, запись, посещение, консультации, лечение и т.п. будут осуществляться по нормам данного института. Именно внутреннее исчерпание (завершение) проблематики "большого перехода" — европейской модернизации и формирования базовых институтов "современных обществ" — стало причиной утраты интереса к большим социологическим теориям (от структурного функционализма до марксизма), что вызвало в свое время довольно резкую, остроумную, но вместе с тем неглубокую критику безжизненности и абстрактности позитивистской теории общества, а затем смещение интереса социальных исследо34
вателей с макромоделей на социальный микромир. Теоретически все здесь стало более или менее ясным. Оставалась, конечно, масса рутинной работы по детальному, "инженерному" прописыванию конкретных социальных форм и отношений в локальных сообществах и коллективах, моделированию частных социальных проблем, плоды которой заполняют страницы нынешних социологических журналов, но сама по себе интеллектуальная, концептуальная, социологическая задача была в общем снята. Настоящие задачи или социологические проблемы, требующие новых концептуальных подходов или решений, ушли либо в исследования третьего или второго мира, либо тоталитарных обществ, либо к историкам, в том числе и к социологам культу1 ры . Одновременно в значительной степени "выдохся" потенциал различного рода идеологических и смежных с ними социально-философских учений (социализма, национализма и т.п.), особенно после того, как стали более или менее известными и понятными обстоятельства Холокоста, реальной жизни при коммунизме и прочие последствия больших тоталитарных утопий. Реакцией на это мелеющее продуктивное многообразие социологических теорий обществ "европейского типа" и стали, начиная уже с середины или даже с начала 1970-х годов, многочисленные, но внутренне однообразные попытки альтернативных социологических подходов: этнометодологии, феноменологии, "критической", "качественной" или "гуманистической" социологии2, — раз за разом провозглашавшие конец "классической социологии" с ее "грандиозными абстрактными, но бездушными построениями". Если оставить в стороне эмоции по поводу академической фронды их авторов, претензий левых профессоров, их демонстративную борьбу с буржуазным истеблишментом, питавшие весь европейский и американский постмодернизм, а спокойно оценить то, что реально делалось в массовом порядке социальными исследователями после громких манифестов этих самых "новых направлений социологии" (как называлась одна известная в России книга3), то следует признать, что новые подходы, исследования повседневности, "жизненного мира" и прочие ог-
См.: Schwehrpunkt: Kultursoziologie // Kolner Zeitschrift fur Soziologie und Sozialpsychologie, Opladen, 1979. H. 3; Kultur und Gesellschaft. Kolner Zeitschrift fur Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen, 1986. SH N 27. 2 См.: Гудков Л. Проблема повседневности и поиски альтернативной теории социологии // ФРГ глазами западногерманской социологии. М., 1989. С. 296-329. 3 Новые направления в современной западной социологии. М.: Наука, 1979.
1
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
раничились тонкой подстройкой исследовательского интереса к ситуациям социального микровзаимодействия, возникавшим в рамках давно сложившихся и хорошо описанных "больших" институциональных структур общества. Про это, как правило, социологи забывали в своих стараниях найти ту "волшебную" почву жизненного мира, где преимущества профессионально обученного социолога, владеющего языками теоретического описания и концептуального анализа и объяснения, были бы "сведены к минимуму" и где бы он практически "ничем не отличался по своему положению" от обывателя, действующего в подобных ситуациях. Мечта найти такую точку опоры, которая бы сняла обвинения в познавательной предзаданности, ангажированности исследователя, его концептуальной предубежденности, навязывании своего языка описания "самой реальности" и пр., толкала социологов к изучению личных, неформальных, в данном случае "сетевых" отношений, смысл и правила которых были бы понятны как будто "сами собой". Для них ведь не требовалось бы никаких специальных процедур "понимания", рефлексии, проверок надежности, адекватности интерпретации и пр. Конечно, позднее оказалось, что эта установка не более чем иллюзия, породившая массу недоразумений и лишь "замазавшая" дефицит собственно теоретического понимания материала социологами Вместе с тем эта методологическая установка (разгрузка от концептуальных или абстрактнотеоретических "предрассудков", от требований обоснования выводов или критической проверки "понятого") обернулась разливом безответственного постмодернизма, эссеизма, в котором часто просто тонула собственно социологическая специфика исследования и научная постановка вопроса. В дело шло все — и исторический, и культурологический, и журналистско-очеркистский подходы. Наряду с массой полученного интереснейшего материала в ходе подобной работы, без сомнения, имела место девальвация качества анализа и интерпретации, равно как и утрата масштабности самого исследовательского взгляда на происходящее. Впрочем, как и всякая мода, особого' вреда серьезной академической науке это не принесло, поскольку, во-первых, сохранялась прагматическая потребность в социальном знании, подлежащем проверке и использованию, а стало быть, минимизировавшем субъективный авторский "экспрессионизм", а во-вторых, сохранялись университетская наука, требования преподавания истории знания, теорий, концепций, результатов исследований и т.п. Мониторинг общественного мнения
В России появление подобных альтернативных теорий и подходов оказалось в совершенно ином контексте, нежели на Западе. Во-первых, здесь просто не было ни значительных эмпирических работ по изучению советского и постсоветского общества, его институциональной структуры, ни какой бы то ни было социологической теории этих институтов и этого общества. Теоретический и концептуальный вакуум, образовавшийся после конца догматической идеологии, монополии советской "социологии" в духе ИКСИ, стал быстро заполняться эклектической смесью наскоро переведенных модных западных авторов, геополитикой, национализмом и пр. Перевернутые научные приоритеты привели к возведению в ранг академических авторитетов тех модных, но проходных авторов, которых первое поколение аспирантов, прошедших стажировку в европейских и американских университетах, приняло за мэтров и классиков современной социологии (последователи М.Фуко, Ж.Деррида, Ж.Лиотара, И.Уоллерстайна и др.). На тематику исследований в России значительное влияние оказала также заинтересованность западных благотворительных фондов, обеспечивавших грантовую поддержку только тем направлениям работы, которые считались приоритетными в Европе и Америке. Возникла довольно странная ситуация: на первый план вышли исследовательские проекты по тендерной тематике, по фантомному "среднему классу" (предмету, в России социологически родственному НЛО), транзитологии, "переходным экономикам", экологии, формированию "гражданского общества" или культуры демократии, неформальным практикам, по конструированию этнической идентичности, НКО и пр. Появилась масса переводов постмодернистских авторов, но фундаментальные проблемы российского общества (социальной стратификации, институциональной структуры, конфликтов, структуры ценностей, социальной мобильности и пр.) остаются совершенно за рамками интереса и разработки. Только с этой точки зрения весьма странным выглядит гипертрофия внимания к изучению сетей, "практик" и подобных типов отношений, попытки имитации подходов, бывших 20—30 лет назад интеллектуальной модой. Черновая работа по изучению социальной структуры, функционированию институциональных структур (правовых, армейских, экономических, образовательных, политических и т.п.) подменяется чаще всего отслеживанием "переходных" явлений, накоплением "свидетельств" движения в нужном или желаемом направлении (в "сторону" нормального общества).
35
№ 3 (65) май-июнь 2003
Поздние стадии существования советского общества характеризовались начавшимся разложением централизованного, ведомственноиерархического общественного устройства, системы директивно-нормативного распределения основных ресурсов и благ, блокирования социального продвижения, номенклатурной социальной гратификации и признания, тоталитарного социального контроля. Подавление импульсов индивидуальной самостоятельности и коллективной самоорганизации, отсутствие функциональной дифференциации разных планов действия и коммуникативных структур межгруппового, межинституционального обмена (публичного поля или сферы) стало компенсироваться уже начиная с середины 1970-х годов, образованием "теневых", "нелегальных" и тому подобных сетей, начатков своего рода "второго общества", "бюрократических рынков", "второй культуры"1. Применительно к различным ресурсам подобная "экономика дефицита", по терминологии Я.Корнаи, продолжала существовать в СССР до конца 1980-х и даже до начала 1990-х годов. Масштабы и характер сложившихся при этом структур обменов можно видеть, например, на таких совершенно неярких и, на первый взгляд, ничего не говорящих данных ранних опросов ВЦИОМ о приобретении книг населением. Припомните, как Вы в последний раз достали хорошую, нужную Вам книгу? (в % от общего числа опрошенных, май 1989г., Россия, N=1766 человек; сумма ответов больше 100%, поскольку респонденты могли назвать разные каналы): Вариант ответа Купил на "макулатурный" талон Достал по знакомству Купил в обычном книжном магазине в свободной продаже Получил в подарок Купил с рук с переплатой Разыгрывали на работе Получил через ВОК (общество книголюбов) Выкупил по подписке, через заказ в "Книге—почтой" Другим образом Приобрел в букинистическом магазине Купил по договорной цене Купил в книжном магазине в отделе книгообмена Купил ксерокопию
1
Купил за границей Беру, читаю в библиотеке Книг не покупаю Соотношение формальных и неформальных каналов (16 : 50)
0,1 0,6 32 0,3
Если Вы купили эту книгу по повышенной цене, то во сколько раз Вам пришлось переплатить? (в % от общего числа опрошенных, май 1989г., Россия, N=1766 человек): Вариант ответа % Купил по государственной цене 73 Переплатил менее чем в 2 раза 10 Переплатил в 2-3 раза 8 Переплатил в 4-5 раз 4 Переплатил в 6-10 раз 2 Переплатил больше чем в 10 раз 1 На издании не обозначена цена (ксерокс, машинопись, привезено из-за рубежа и т.д.) 2 Лишь пятая часть приобретенных книг была куплена так, как полагалось, по мнению чиновников, — в магазине или через "Книгу—почтой", остальные приобретались через неформальные и дефицитарные каналы. Но переплата в большинстве случаев была не такой уж значительной, учитывая относительно невысокие цены на основную массу государственной книгопродукции; дороговизна охватывала лишь те сегменты спроса, которые резко выходили за рамки "общего" и "положенного". В 1970—1980-е годы ситуация с книгами для детей была менее дефицитной, поскольку их набор был уже (в рамках, конечно, затребованного), а тиражи выше, и они оказывались в целом несколько доступнее. Об этом свидетельствуют данные о распределении ответов на вопрос: "Как чаще всего Вы достаете детские книги, каким образом они попадают к Вам в дом?" (в % от общего числа опрошенных, Россия, сентябрь 1989 г., N=1426 человек; сумма ответов больше 100%, поскольку респонденты могли назвать разные каналы): Вариант ответа При случае покупаю в обычном книжном магазине Дарят друзья, родственники, знакомые Покупаю на "макулатурные" талоны Покупаю с рук Мне достают (оставляют) Приобретаю в отделе книгообмена, покупаю по договорной цене Подписываюсь на детскую литературу Покупаю как член ВОК Беру у друзей, знакомых Другим способом % . 55 16 13 9 6 6 6 5 9 2
% 16 11 9 9 8 4 4 3 3 2 2 2 0,5
На материале словесности и печатной культуры подробнее см.: Гудков Л., Дубин Б. Параллельные литературы: Попытка социологического описания // Они же. Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях. М.; Харьков, 1995. С. 42-66.
36
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Детских книг не покупаю Дети читают в основном библиотечные книги Нет ответа Соотношение формальных и неформальных каналов (71 : 40)
24 12 2 1,8
Еще в январе 1995 г. (N=2000 человек) 25% опрошенных прибегали к "знакомству" для того, чтобы достать нечто такое, чего нельзя получить обычным способом (лекарства, товары, продукты детского питания). В марте 1995 г. (N=2000 человек) 42% работающих на основной работе оказывали какие-либо услуги по знакомству (при этом 55% из них получали за это плату, в том числе "часто" — 13%, "иногда" — 42, никогда не получали — 41%). Функция таких "вторых" социальных структур, "черных" и "серых" рынков, сетей вторичного перераспределения и обмена (их можно назвать шунтирующими механизмами) состояла в частичном, по мере возможностей, смягчении наиболее острых проблем и дефицитов коммуникации между массами с их повседневными формами жизни, с одной стороны, и уровнем либо уровнями условной полноценности, "нормальной" обеспеченности социального и культурного существования — с другой. Для какихто групп нормативным воплощением подобной "полноты", воображаемой референтной группой, а в ряде случае и источником дефицитных благ, могла быть "ближайшая" власть или даже "верхи" общества, для других — нелегальные элементы и полукриминальные структуры ("торговцы", "жулики", "спекулянты"), для третьих — обобщенный "Запад" (магазины "Березка") или более близкий, "свой" Запад — Прибалтика, соцстраны, куда можно было поехать в отпуск. Сохраняющие инерцию дефицитарной эпохи представления о локусах полноты обеспеченности и самодостаточности в советском обществе накануне экономических реформ начала 1990-х тодов хорошо отражает распределение ответов на вопрос: "Для кого, по Вашему мнению, автомобиль в наше время наиболее доступен?" (в % от общего числа опрошенных, апрель 1989г., Россия, N=1754 человека):
Вариант ответа
Для людей со связями, для тех, кто имеет блат, знакомства Для начальства Для жуликов, спекулянтов Для кооператоров Для всех в равной степени Другое Затруднились с ответом, нет ответа
%
51 34 33 14 12 3 4
В этой связке "избыточности" (по отношению к порционной норме образа жизни "как у всех", "как положено", т.е. того, что получают "на зарплату") и либо условно законного, распределяемого по особому порядку, в соответствии со статусом в номенклатурной иерархии, либо незаконного, приобретаемого по "знакомству", по блату, заключается неустранимый парадокс советской жизни: вынужденная криминальность всего, что выходит за рамки обычного, инерционного существования. Репрессивный, планово-директивный режим порождает определение любого социального действия, не санкционированного соответствием формально-правовым, институциональным правилам, как преступного, как "нарушающего", как потенциально подлежащего наказанию. Но поскольку сами институциональные нормы противоречат друг другу (нет той инстанции и группы интересов, которые могли бы заниматься рационализацией бесчисленного множества ведомственно-инструктивных документов), то возникающая (почти по Павлову) "сшибка" ведет к нейтрализации ситуативной значимости государственной нормы или принципа, с одной стороны, и одновременно — к признанию ее в качестве общего декларативного принципа — с другой. Каждый конкретный индивид, не упускающий момента, заранее оправдан в массовом сознании, каждый начальник, пользующийся своими привилегиями, заслуживает статусного респекта, но в целом возникает представление о "них" как о развращенном сословии временщиков, корпорации невежественных (ибо гратификация не основана на заслуге, на достижении) чиновников, "мафии", "партократии", хапугах и т.п. В данном случае речь не идет об уравнительной "социальной справедливости" или привилегиях, популистская "борьба" с которыми в свое время вынесла на политическую авансцену Б.Елъцина. Более интересна в данном случае констатация неупразднимой связи между "ценным" и "избыточным" (того, что не тождественно "необходимому") и "ценным" и "незаконным", отражающей в массовом сознании, в общественной культуре населения природу институциональной системы тоталитаризма, разрывы между ориентациями и запросами одного уровня (аморфного, диффузного социального состояния индивидов, восприятия себя в качестве изолированных, пассивных, терпеливых муравьев — план "общества") и другого, утверждаемого как "государство", как система обязательных норм общепринятого поведения и солидарностей. Государственное принуждение — это не интервенция "социально чужих", а составной компонент массовых представлений об устройстве социальной реальности.
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
37
Таблица 1
СЕЙЧАС МНОГО СПОРЯТ 0 ДОПУСТИМОЙ СТЕПЕНИ ВЛИЯНИЯ ГОСУДАРСТВА НА ЖИЗНЬ ГРАЖДАН. КАК ВЫ СЧИТАЕТЕ, ДОЛЖНО ЛИ ГОСУДАРСТВО КОНТРОЛИРОВАТЬ»?
(в % от общего числа опрошенных, "Экспресс", январь 2001 г., N=1600 человек)
Вариант ответа Цены на электроэнергию, газ, услуги ЖКХ Цены на основные продукты питания Основные отрасли промышленности, крупные предприятия Особенности учебного процесса в школе и вузах Состояние общественной морали Предпринимательскую деятельность граждан Крупные расходы граждан Деятельность ТВ Деятельность, характер подачи информации в газетах, журналах, радиопередачах Зарубежные контакты граждан
Да 96 94 91
88 79 73 67 63 58 51
Нет
2 5 5 9
14 21 28 32 36 40
Что, на Ваш взгляд, следовало бы предпринять президенту и правительству в условиях нынешнего кризиса в стране? (в % от общего числа опрошенных, январь 2001 г., N=1600 человек):
Вариант ответа "Закрутить гайки" и жестко относиться к любым "вольностям" в политике и экономической жизни Предоставить людям свободу заниматься своими делами и следить только за тем, чтобы они не нарушали закон Затруднились ответить
% 53 33 14
Никак нельзя сказать, что одно навязано другому или представляет собой чужеродный элемент (табл. 1). Сложность описания и понимания действия этой структуры заключается не в сложности или комплексности отдельных элементов и их наборов, а в смысловых механизмах сочленения этих планов, своего рода опорных "шарнирах", обеспечивающих динамическую устойчивость функционированию советского и постсоветского режимов. Иная в качественном и структурном плане ситуация складывается в России сейчас, в 1990-е годы и позже. Чувство социальной беспомощности массового человека при ощущении им негарантированности собственного существования (заметном нарастании институциональных дисфункций, институциональных отказов на фактические или возросшие запросы), явной растерянности, неуверенности, дезориентированности и т.п. заметно сужает пространство ориентации на пози-
тивного потенциального партнера до членов своей семьи, ближайших родных, притом что дистанцирование и отчуждение от всех "других" (по социальным, культурным, этническим и иным характеристикам), напротив, растет. Явное ослабление централизованного (исходнототалитарного) контроля и командного управления основными ресурсами и потоками, децентрализация, точнее демонополизация источников "обычных" и формально правовых норм взаимодействия на всех уровнях общества сопровождается заметным размыванием в массовом сознании, в риторике масс-медиа понятий "легитимный" и "нелегитимный", "ценный" и "обязательный", "идеальный", "желаемый" и "предписанный". Ниже даются ответы респондентов на вопрос: "Можно ли в России найти защиту от произвола властей, и если да, то каким образом?" (в % от общего числа опрошенных, март 2001 г., N=1600 человек): Вариант ответа В России нет произвола властей В России нельзя найти защиту от произвола властей Можно найти защиту, обратившись... В суд К влиятельным знакомым лицам В вышестоящие органы власти К местным "браткам", мафии В СМИ В правозащитные и другие общественные организации В международный суд в Страсбурге Можно откупиться, дать взятку Другое, нет ответа % 4 49
10 8 6 5 4
3 2 5 3
38
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Таблица 2 (в % от общего числа опрошенных, март 2003 г., N=2107 человек; затруднившиеся с ответом не приводятся; ранжировано по "полному доверию") Социально-политический институт Президент Церковь, религиозные организации Армия Органы госбезопасности СМИ Правительство Местные власти Областные (республиканские) власти Суд Профсоюзы Прокуратура Милиция Совет Федерации Государственная Дума Политические партии Полное доверие (А)
59 37 27 23 22 16 15 13 13 13 11 11 10 9 5
В КАКОЙ МЕРЕ, НА ВАШ ВЗГЛЯД, ЗАСЛУЖИВАЮТ ДОВЕРИЯ ТАКИЕ ИНСТИТУТЫ, КАК..
Частичное доверие 27 24 36 33
46 42 33 36 35 28 32 34 37 43 29
Полное недоверие (В) 7 13 23 22 22 30 43 36 33 32
33 46 25 37 43
(А) -(В)
52 24 4 1
0 -14 -28 -23 -20 -19 -22 -35
-15 -28 -38
При этом устойчивое отсутствие массового доверия абсолютному большинству социальных институтов нынешнего российского общества1, неверие в их законность и правильность, сознание неэффективности работы этих представительских образований, особенно новых, непривычных для советского огосударствленного социума (парламента, конкурирующих партий, независимых профсоюзов)2, парадоксально сопровождается или компенсируется удержанием в массе чисто советских, патерналистских представлений о социальной системе общества, его институтах, нормах их функционирования (табл. 2). Подобное распределение "доверия" к институтам очень мало меняется на протяжении всего
См. об этом: Левада Ю. Факторы и фантомы общественного доверия // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996. № 5. С. 7-12; Он же. Механизмы и функции общественного доверия // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2001. № 3. С. 7-12;У7овеллДУ. Доверие и политика в посткоммунистическом обществе // Pro et Contra. 2002. Т. 7. № 3. С. 147-162; ElsterJ., Offe С,. Preuss U.K. Institutional Design in Post-Communist Societies: Rebuilding the Sheap at Sea. Cambridge: Cambridge UP, 1998. 2 В подобных условиях наибольшим доверием населения пользуются лишь два института: армия и церковь — феномен, отмечающийся в массовом сознании исследователями всех посткоммунистических стран, см.: Plasser F., Ulram P. Measuring Political Culture in East Central Europe. Political Trust and System Support // Political Culture in East Central Europe / Ed. F.PIasser, A.Pribersky. Aldershot: Averbury, 1996. P. 15-18.
1
времени опросов, проведенных ВЦИОМ (табл. 3). Именно эти представления образуют горизонт восприятия и оценки актуально происходящего. Декларируемое респондентами недоверие институтам, сознание своей отчужденности от официальных учреждений социальной сферы и т.п. (об этом ниже) не исключают реальной заинтересованности россиян в них, тем более что у большинства населения никаких альтернативных, внегосударственных возможностей решить свои жизненные проблемы нет. Соответственно, по мере дробления и распада социального целого происходит постепенная и в каждом случае частичная апроприация ресурсов того или иного института. Во-первых, они используются "кадрами" самих этих институтов, причем на любых уровнях от руководства до технических служащих, а во-вторых, массовой клиентурой "со стороны". Те и другие вступают в симбиотические формально-неформальные отношения. При этом какими бы персонализированными, партикуляристскими, неправовыми и т.п. эти отношения ни были по содержанию связей или переживаниям участников, они все равно структурированы позициями, компетенциями, коммуникативными связями должностных лиц в рамках соответствующего института и включают в себя (используют) исключительно институциональные ресурсы. Доминируют в них представители соответствующего института, а не
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
39
40
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
клиенты (можно сказать, по-прежнему продавец, а не покупатель), и эта асимметрия понимается и принимается обеими заинтересованными "сторонами". "Владельцы" и "просители", доноры и реципиенты, используя свой прежний опыт жизни в дефицитарную эпоху или получив инструкции такого рода от "знатоков", вполне ориентируются в структуре возникающих взаимоотношений, рассчитывают на общие нормы взаимодействия, обмена. Они проверяют, уточняют, согласовывают их в ходе коммуникаций и в принципе (уж во всяком случае, реципиенты) стремятся к их формализации, таксации, либо не возражали бы против нее. К определению социального института. Социальный институт — устойчивое социальное ценностно-нормативное или ролевое взаимодействие, возникающее вокруг определенной культурной ценности, закрепленное в праве и регулируемое правовым образом. Ценности, конституирующие "институт", могут быть самыми разными (по характеру "значимости", т.е. по силе своего признания, по масштабу и модусу значимости — универсалистские или партикуляристские, т.е. мотивирующие открытые или закрытые социальные взаимодействия и т.п.). Однако они должны быть каким-то образом артикулированы и "инкорпорированы" в кодексе правил не только данного социального образования, но и других социальных институтов, обеспечивая тем самым их функциональную взаимосвязь и взаимозависимость, упорядоченность нормативных переходов между разными системами или кодексами правил. Скажем, это ценность когнитивной рациональности и этики ответственности — для науки, необходимость лечения, сохранения здоровья и облегчения страданий от болезни — для медицины, значимость социальной интеграции через игру образно-символическими структурами — для искусства и литературы, ценности веры, господства, взаимного интереса, безопасности, свободы для других сфер — экономики, политики, охраны общественного порядка, безопасности и пр. Степень рационализированности или артикулированности самих ценностей может быть разной, как и степень автономности соответствующей социальной сферы, становящейся объектом процессов институционализации. В исследовательском плане можно говорить о сильнейших напряжениях между разными институциональными сферами, конфликтах институтов, подчинении или нейтрализации ценностно-нормативных значений одного института другим, наличии смысловых или правовых разрывов между институтами, Мониторинг общественного мнения
о комбинации разных по происхождению и характеру институтов и пр., но для самого действующего эти переходы совершенно не обязательно должны быть артикулированы и ясны. Более того, сами по себе подобные ценностные коллизии могут быть источником нормативных конфликтов, решаемых ценой существенного (психологического) "вытеснения" одних значений из сферы действия других (что, впрочем, не отменяет значимости вытесненных значений, а переводит их в другой план действия, другой "регистр", другую плоскость социального поведения, возможно, с иными социальными партнерами). Важно, однако, что эти ценности прямым или негативным образом фиксируются в нормативных значениях нескольких социальных институтов, что и обеспечивает условия их воспроизводства, независимо от мотивов или намерений конкретного действующего лица или лиц. Иначе говоря, в понятии "институт" принципиально важны два признака: устойчивость (воспроизводимость во времени, независимость функций и ролевого состава от конкретных участников взаимодействия, что особенно важно при смене поколений или иной циркуляции и замещении акторов) и правовой характер регуляции, порядка функционирования. Признак ролевой дифференциации или функциональной специализации, т.е. определенный уровень сложности системы взаимодействия, сам по себе не является достаточным для выделения этого взаимодействия в качестве "института", нужны признаки воспроизводимости, специальные действия, обеспечивающие воспроизводство институциональных отношений, независимо от персонального состава действующих лиц. Само по себе правовое регулирование может быть как формальным, т.е. закрепленным в письменных уложениях, уставах, законах или конституциях, так и неформальным, регулироваться обычным, некодифицированным и часто даже специально не артикулируемым правом. Его легитимная значимость укоренена в традициях и обычаях, подразумеваемых устных правилах поведения, отклонение от которых грозит вполне определенными санкциями. Именно признаки правовой регуляции и конституции отличают социальный институт от социальной группы, возникновение и существование которой лишено признаков правовых норм и гарантий и не нуждается в правовом обеспечении. Все взаимодействие членов группы с другими действующими лицами (вне или внутри группы) предполагает применение актуальных групповых норм и санкций, позитивных или негативных, но всегда "неформальных", т.е. имею-
№ 3 (65) май-июнь 2003
41
щих источник своей значимости внутри самой группы, возникающих, складывающихся преимущественно в процессе самого актуального взаимодействия. Групповые нормы могут принимать во внимание или даже апеллировать к разным правовым источникам и авторитетам, но это не является отличительным или конститутивным признаком социальной группы. Мотивы групповой связи, солидарности или взаимной деятельности могут быть самыми разными, например, целевыми (определяться сочетанием интересов или ценностями), могут диктоваться обычаями или выгодами кооперативной деятельности, но в любом случае они не достигают стадии правового закрепления. Поэтому групповая структура достаточно лабильна, неустойчива. Если группа не опирается на институциональные структуры или не закрепляется формальным образом (пусть даже это будут внутренние конвенции), она распадается, не имея механизмов длительной консолидации, аккумуляции ресурсов, средств дифференциации и специализации. Напротив, включение (подключение) групповых образований в систему институциональных отношений означает не просто усложнение репродуктивных механизмов морфологической структуры общества (ценностно-нормативного многообразия типов социальной регуляции, рост смысловой сложности социальной реальности, увеличение "терпимости" к культурной гетерогенности), но и условия воспроизводства социальной и функциональной дифференциации, определенные гарантии от нивелирования возникающих различий (интересов, представлений, ценностей) властными кланами, репрессивными институтами, подавления ими традиционных ассоциаций, союзов, поглощения возникающих групповых форм солидарности или объединений. В зависимости от степени сложности и дифференцированности своего устройства (наличия многообразных типовых социальных ролей) институциональное социальное взаимодействие может обладать формальным или неформальным характером. Как правило, чем сложнее структура института, тем более эксплицированы и формализованы ролевые отношения, составляющие институт. Социологически (и это давно уже стало элементарным требованием учебников по социологии) необходимо различать социальную формальную организацию и социальный институт. Конституция и характер деятельности формальной организации — что называется, по определению — заданы извне, другими социальными институтами, регулирующими, контролирующими ее деятельность, т.е. задающими ей цели и правила (нормы) функционирования.
42
Это значит, что в отличие от "института" конкретная формальная социальная организация не обладает признаками (и механизмами, подсистемами) самовоспроизводства. Поэтому процессы устойчивой социальной дифференциации не могут выражаться иначе, как в виде усиления формальной институционализации действующих социальных отношений, любых реальных или возможных групповых структур, включения в систему права и правового упорядочения любых социальных новообразований (а соответственно, легитимации механизмов их воспроизводства). Поскольку любая форма правовой регуляции связана с использованием средств принуждения, насилия, в том числе государственного, т.е. корпорации, монополизирующей средства легитимного насилия, то проблема приобретает иной разворот. Главное в том, каковы основания легитимации, идет ли соответствующая инициатива от структур "гражданского общества" упорядоченным путем политического "представительства народа" в органах законодательной власти или, как это имело место в тоталитарных или авторитарных режимах, возникающих после распада традиционных патримониальных автократий и империй в ходе драматических коллизий модернизации, правовая инициатива исходит от безальтернативных властных клик и корпораций. При всей своей схематичности (понятно, что реальные процессы гораздо многообразнее, сложнее и противоречивее, чем эта бинарная типология, имеющая исключительно конкретный методический смысл) подобные построения указывают на то, как выстраиваются порядки санкционирования социальных отношений ("сверху вниз", навязыванием силой, принуждением, "октроированием" или "снизу вверх", принятием в качестве неизбежного компромисса гетерогенных интересов, "тактированием", конвенциональным согласием, предполагающим общественное участие и равнозначную ответственность большинства участников), как происходит конституция "общества", признание и оформление актуальных взаимодействий, чем бы они ни были мотивированы. Доверие к институтам. Массовое доверие к общественно-политическим институтам в России представляет собой довольно сложный комплекс устойчивых и воспроизводимых реакций, включающих как ценностно-нормативные и символические представления, так и поведенческие характеристики. Менее всего здесь значим моральный аспект (доверие к другому лицу в силу идеальных, принципиально неличных, представлений и соображений) или аспект психологической (непосредМониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
ственной, аффективной) преданности, безусловной, безотчетной веры в добрые либо профессиональные мотивы действия или намерения функционеров или лидеров соответствующих организаций и ведомств. Точно так же "доверие" здесь не является характеристикой рационального, "экономического" поведения, взвешивания "рисков" правильного или должного поведения. Безальтернативность институциональной системы советского и постсоветского типов не предполагает личного участия граждан в определении характера или контроле их деятельности, а значит, и собственной ответственности за нее1. Тоталитарная система институтов, подчиняющая любые функциональные подсистемы общества интересам государства, окрашивает или придает любым институциональным отношениям характер отношений "власти—подчинения", что, в свою очередь, воспринимается весьма негативно2. Дефицит институциональной репрезентации интересов индивида или его защиты воспринимается как чувство сильнейшей зависимости от государства, от бюрократических ведомств и организаций, ситуация "безвыходности", так как других ресурсов или способов решения
1 Советский, простой человек. Опыт социального портрета на рубеже 90-х годов. М., 1993. С. 36. Декларативная идентификация со "страной", правительством и тогда была гораздо слабее, чем с родственной группой, рабочим коллективом, а после развала советской власти и эрозии принудительного (и ставшего привычным) социального консенсуса власти и подданных стала малозначимой, хотя и не исчезнувшей совсем. Если за семью и будущее детей 86-88% ощущали свою полную ответственность, то за действия властей —17-20%. ЮАЛевада, рассматривая изменения в распределении ответов на вопрос: "Несет ли человек моральную ответственность за..." (действия правительства, работу предприятия, события в стране и т.п.), делает следующий вывод: «Если оставить в стороне последний по порядку вопрос о близких родственниках, все остальные типы "обязательных" связей оказываются значительно ослабленными. Люди не чувствуют себя столь ответственными за страну, правительство, предприятие, как пять лет назад. Стоит отметить, что резко ослаблена и "национальная" ответственность: этнонациональные связи не восполняют государственно-социальных» (Левада Ю. Человек советский пять лет спустя: 1989-1994 // Он же. От мнений — к пониманию. М., 2000. С. 399); Безусловно ответст.венными за правительство, действия людей своей национальности, события в стране считали себя в этот момент от 8 до 10% опрошенных, за'работу предприятия — 21%, за действия близких родственников — 39%. Опрос 1999 г. воспроизвел то же (с учетом допустимых статистических колебаний) распределение мнений по данным вопросам. 2 Анализ ассоциаций, возникающих со словом "власть", зафиксированных в ходе исследований ВЦИОМ, показывает, что негативных коннотаций в данном случае (злоупотребления, принуждение, насилие, произвол, привилегии и т.п.) насчитывается в 1,5 раза больше, чем позитивных (закон, порядок, избранные народом люди, отвечающие перед ним, социальная защита малоимущих, направляющая сила в обществе, управление общими делами и пр.).
возникающей проблемы (лечения болезни, поступления в вуз, решения спорного вопроса в суде и пр.) у индивида, как ему представляется, просто нет. Об этом периодически заявляла большая часть опрошенных на вопросы такого рода. Например, в апреле 1999 г. так ответили 51% опрошенных, 13% затруднились как-то оценить свое состояние и 36% из них назвали себя "свободным человеком" (N=2000 человек). Однако будучи несвободными, они могут с высокой степенью предсказуемости оценить действия институциональных структур. Отказ от "экономического" (целерационального) расчета действий институтов (доверия как калькуляции "рисков") не означает "иррационального" отношения населения к институциональной структуре (в смысле — "слепого" доверия или недоверия). Напротив, схема рациональности массового поведения в данном случае становится гораздо более сложной и громоздкой. Она требует от актора (в соответствии с его опытом жизни в советском обществе, вынужденных ограничений и неудач) учета реакций сразу многих значимых инстанций и обстоятельств действия, многих значимых других — как своих, ближних (родных, сотрудников, соседей), так и "дальних", репрезентирующих формальные структуры государства или близкие к нему. Аналитически можно выделить несколько планов доверия к институтам: — идентификация с ценностями или целями институтов (как чисто функциональных образований, так и их национальных или коллективных форм, учреждений — наша армия, наша медицина, наше образование или наука, наши достижения в исследовании космоса, наш спорт и т.п.); идентификация с политическими лидерами, возглавляющими или репрезентирующими институты; — возможность обращения к услугам или возможностям, ресурсам соответствующего института, потенциальный доступ к нему; — прагматическая оценка реального исполнения, взвешивание декларируемых и фактически исполняемых институтами функций (или связанных с ними); оценка возможного выбора институциональной или неинституциональной стратегии действия, цены уклонения от требуемых институтом предписаний; оценка эффективности альтернативного поведения; — иллюзии, надежды на получение благ или освобождение от страхов, защита от угрозы, вызванные ожиданиями именно институциональных дисфункций, социальных последствий латентной недееспособности соответствующих институтов;
43
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
— представления о цене соблюдения и несоблюдения институциональных условий и требований, цене адаптации, готовность минимизировать репрессивное давление соответствующего института обращением к ресурсам других групп или иным возможностям приспособиться к его требованиям. Такое понимание "доверия" возникает вследствие постоянно повторяющихся и умножающихся ситуаций, в которых государство систематически скидывает с себя ответственность за прежние социальные обязательства (медицина, общественный порядок и безопасность, образование, ЖКХ, благополучие, армия, распределение бюджета и т.п.), которые поэтому становятся скорее декларативно-символическими. Но при этом государство не отказывается от изменения самого типа отношений подданных с властью или экономикой и т.п., что и предопределяет для индивида ситуацию как безальтернативную. Суть процессов разложения тоталитарного режима заключается в том, что сохраняется прежний образец патерналистско-репрессивной власти одновременно с ее неконтролируемостью, безответственностью институтов перед частным индивидом, т.е. одновременно демонстрируются и неспособность институтов к выполнению своих функций на прежних условиях, и сохраняются, и подчеркиваются обязательства граждан по отношению к ним, а также к власти, утвержающей эти самые принципы и нормы отношений. Признаком изменения такой системы отношений было бы появление новых институтов, ключевым моментом которых стала бы "институционализация недоверия" — внеинституциональная проверка, система отчетности соответствующего института перед неконтролируемыми самим институтом или авторитарной централизованной властью инстанциями, смена функционеров или применение санкций со стороны других институтов — суда, общественного мнения и пр. Специфика же нынешней российской ситуации заключается в том, что, несмотря на возникающие напряжения в системе, новые институты не появляются или они имеют зародышевый, либо чисто декларативный характер. Разлагающаяся старая советская институциональная система, сопротивляющаяся принципиальным изменениям, удерживается благодаря определенному типу человека, давно адаптировавшемуся к,ее условиям, находящему новые возможности приспособления к такому положению вещей и, вполне вероятно, уже не могущему измениться, по крайней мере, в обозримое время. (Изменение и человека, и институциональной системы
44
очень взаимосвязаны, они обеспечивают и поддерживают друг друга.) Вопреки всем разговорам о "новой демократической России" после принятия ее новой конституции и кодексов законов, с точки зрения обывателя, было бы правильнее говорить только об известной перекомпозиции полномочий и ориентации центральных и местных властей или отдельных властных и институциональных структур, но не о принципиальном изменении их характера или их функционирования. Поэтому "доверие" к институциональной системе в российских условиях — это прежде всего оценка социального порядка, стабильности и предсказуемости поведения других как условия индивидуального приспособления к требованиям или запросам институтов. Сама институциональная система сложилась под давлением интересов тоталитарной власти и отвечает ее критериям, слабо реагируя на интересы населения, "общества", никак не гарантируя обеспечения их нужд и запросов. Для обывателя она в целом представляется непредсказумой, непрозрачной, неконтролируемой. Соответственно, в данном случае не может быть и речи об оправданном доверии и, следовательно, разочаровании от неисполнения. Тип массовой адаптации таков, что в "доверие" к тому или иному институту (суду, милиции, собесу, вузу, больнице и т.п.) входит заведомо не подтверждаемое поведение института, "неудача". Это не внешний, а внутренний, имманентный самому представлению об институте компонент оценки его деятельности. Данный момент оценки определяет горизонт отношений с институтом. Поэтому речь идет прежде всего о степени неудачи, терпимости институциональных "дисфункций", мере минимизации вреда. Здесь нельзя применять целерациональную модель социального действия ("доверие—риск"), как это предлагают П.Штомпка или Э.Гидденс в своих концепциях социального доверия. По существу, речь идет о разных планах оценки действий институтов: в одном случае по шкале минимизации вреда от власти, в другом — по шкале минимально достаточного позитива, символического отождествления себя с ценностями институтов. В этом плане отношение россиян к "институтам" — это отношение к самим себе и значимым Другим. Основа отношения — неполное доверие (в сознании и в реальной жизни), принудительное согласие с характером подобных отношений. Отсюда — негативный фон и доминирование релятивистских моделей социальной этики. В данном случае "неполное доверие" — это наиболее рациональная форма поведения. Крайние Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
точки — полное недоверие и полное доверие к институтам имеют идеологический и потому сверхценный характер. Неполное доверие — залог гибкости поведения, адаптации к репрессивным и безальтернативным институциональным рамкам', важнейшим обстоятельствам социальной жизни, принудительной криминализации, вытекающей из внешних институциональных регламентации, но это же — и фактор устойчивости подобной социальной системы. Недоверие как тип адаптивного поведения означает зависимость от института и стремление обойти или обыграть формальные правила игры, войти в неформальные отношения с агентами этих институтов по другим, уже не институциональным правилам поведения. "Неполное доверие" — это признание и выражение установок привычного коллективного заложничества населения по отношению к не поддающимся влиянию со стороны общества властно-институциональным структурам. В этом смысле оно антипод идеи "общественного договора", поскольку нет инстанции и социальных механизмов со стороны общества, пусть даже в метафорическом смысле, которые могли бы представлять интересы общества. Ситуация в этом плане радикально отлична от предреволюционной в Америке конца XVIII в., когда (после Бостонского чаепития) был выдвинут важнейший социальный и государственно-политический принцип: no taxation without representation. Если не считать колебаний отношения к "президенту" (падение доверия к Б.Ельцину), то эта социальная категория опрошенных (ответы о неполном доверии, как, впрочем, и группа "затруднившихся с ответом", в определенном плане представляющая вариант тех же самых реакций, но только у самых пассивных и некомпетентных категорий респондентов) демонстрирует самую большую устойчивость на протяжении всех лет измерения (табл. 4 и 5, а также нижеследующие данные). Приведем данные о ранжированное™ институтов по уровню затруднившихся ответить на вопрос о доверии к ним (в % от общего числа опрошенных, март 2003 г., N=2017 человек): Институт Затруднились ответить Профсоюзы 27 Церковь, религиозные организации 26 Прокуратура 24 Политические партии 23 Органы госбезопасности 22 Суд 19 Областные, республиканские власти 15 Армия 14 Правительство 11 Мониторинг общественного мнения
СМИ Государственная Дума Милиция Местные власти Президент
10 10 9 9 7
Зона преобладания полного "доверия" — символические институты, царь и церковь, в меньшей степени — армия и госбезопасность, ясная легенда репрессивной и силовой государственной власти; зона преобладания полного "недоверия" — правовые институты, партийные и представительские институты, исполнительная власть любого уровня. Характерно, что в России удовлетворенность (идентификация) политическими структурами, как показывают межстрановые сравнительные исследования, в 3—4 раза ниже, чем в большинстве развитых стран, и в 1,3—1,5 раза ниже, чем в большинства стран ЦВЕ (кроме Венгрии и Польши, где разрыв с Россией на момент опросов — 1995 г. — был не так велик, но существенно увеличился в последние годы). Но то, что предопределяет повседневную жизнь или процессы в гражданском обществе, не пользуется особым доверием россиян. Именно эти структуры отношений обрастают сложнейшим слоем неформальных, сетевых отношений, компенсирующих их падающую эффективность. Можно сказать, что население ("общество") вынуждено оплачивать их усиливающуюся неэффективность, ибо для него нет выбора. Это тягло, налог, повинность или бремя карательного государства. Собственно, реальная динамика отношения к власти, скорее всего, состоит именно в этом. Разновидности социальных сетей. За одним общим обозначением "сети" могут скрываться разные типы социального взаимодействия и соответственно разные формы социальных образований, ассоциаций или институтов. Решающими моментами в диагностике и понимании конкретной сети для нас выступают: 1) характер ресурса (внутренний/внешний); 2) основания и форма организации (тип социальных связей, их воспроизводимость, механизмы воспроизводства); 3) характер санкций за отклонение или нарушение ролевых ожиданий и норм взаимодействия. Так, социальные сети взаимопомощи и коллективного выживания, изучавшиеся нашими коллегами в рамках неформальной экономики на селе, определяются персональными, межличностными коммуникативными связями и партикуляристскими формами отношений традиционного сообщества, традиционного взаимо-
№ 3 (65) май-июнь 2003
45
Таблица 4 НЕПОЛНОЕ (ЧАСТИЧНОЕ) ДОВЕРИЕ К ИНСТИТУТАМ (в % от общего числа опрошенных) Социальнополитический институт Президент Парламент (ГД + ФС) Государственная Дума (ГД) Федеральное Собрание (ФС) Правительство Областные, республиканские власти Местные (городские, районные) власти Армия Органы госбезопасности Милиция, суд, прокуратура Только суд и прокуратура Только прокуратура СМИ Церковь, религиозные организации Политические партии Профсоюзы Сентябрь Июнь Май Июль 1994г. 1995г. 1996г. 1997г. 1998г. 1999г. 2000 г. 2001 г. 2002 г.
34 32 32 35 38 44 42 42 20 37 16 35 33 30 26
43
39 32 40 35 33 31 30 33 34
43 33 39 36 33 36 32 39 34 36 44 22 28 25
36 32 32 26 28 31
36 36 34 32 32 34
44 38 37 34 33 36
45 37 37 36 32 35
27 40 36 34 30 34
38 38 35 31 33 33
43 36 37 35 36 39
47 15 20 17
46 18
44 18 26 22
47 22 20 27
44 22 29 26
44 20 30 22
44 22 31 28
45 21 28 23
22
действия — родством, свойством, соседством (конечно, с поправкой на советские условия). Иными словами, такое сообщество узко локально, закрыто по составу членов, ограничено по набору и объему ресурсов, его форма задана и удерживается извне. Короче говоря, перед нами казенно-принудительное сообщество "своих", вынужденная, безальтернативная форма социальности. С определенным огрублением можно сказать, что сеть здесь составляет само сообщество, тождественна с его структурой. Другой тип представляют собой, например, сети типа разведывательных или террористических. В социологическом смысле слова, мы имеем здесь дело с группой или организацией. Ее смысл о- и структурообразующие аспекты, функции (цели, ценности) сосредоточены в одном лице — "центральной" ролевой фигуре руководителя или резидента, который только и знает всех членов сети лично, по настоящим именам, биографиям и пр. Инструментальные же элементы коллективного действия иерархически распределены, разнесены между анонимными (псевдонимными) участниками-исполнителями, которые контактируют лишь с ближайшим или двумя ближайшими звеньями сети — ниже- и вышестоящим. Сеть ориентирована на достижение определенной цели, выполнение задания, которым и ограничена по времени существования. Ее структура задается и воспро46
изводится "центром" (руководителем, резидентом), нередко внешним по отношению к ней, что символизируется соответствующим барьером или барьерами — пространственными, языковыми и др. "Длина" и "частота" подобной сети может наращиваться или сокращаться, но только за счет периферийных, исполнительских элементов. Если цель такой сети реализована или устранен-ее центральный элемент, она неизбежно распадается или расформировывается. Сети теневого предпринимательства или силового партнерства, от цеховиков 1970-х годов до силовых структур 1990-х годов, аккумулируют различные ресурсы и предполагают различные формы санкций. Они способны воспроизводить свою дифференцированную ролевую структуру независимо от смены реального человеческого состава участников. В этом плане их можно характеризовать как неформальные институты1. Наконец, иное социальное образование представляют собой сети нужных знакомств2. Речь идет о вынужденном и эпизодическом, одноСм.: Исправников В., Куприянов В. Теневая экономика в России. М., 1997; Радаев В. Формирование новых российских рынков. М., 1998; Волков В. Силовое предпринимательство. СПб.; М., 2002. 2 См.: Гудков Л., Дубин Б. "Нужные знакомства": Особенности социальной организации в условиях институциональных дефицитов // Мониторинг общественного мнения... 2002. № 3. С. 24-39. Мониторинг общественного мнения
1
№ 3 (65) май-июнь 2003
Таблица 5 ЗАТРУДНИВШИЕСЯ ОТВЕТИТЬ НА ВОПРОС О ДОВЕРИИ К ИНСТИТУТАМ (в % от общего числа опрошенных)
кратном взаимодействии в случае особой необходимости. Это персонал ьные отношения, определенные местом "донора" услуги в рамках формального института и, соответственно, характером наличного в его распоряжении институционального ресурса. Вне институциональных рамок, пусть сколь угодно ослабленных или распадающихся, подобные отношения не обладают собственной структурой, а значит, и не воспроизводятся. Во многом такими были, например, уже сети дефицитарной эпохи, связанные с затрудненностью доступа даже к самым основным продуктам питания (табл. 6). Ликвидация товарного дефицита в 1992—1993 гг. привела, соответственно, к упразднению соответствующих запасных, страховочных связей, ставших ненужными и избыточными. Приведем распределения ответов на вопрос: "Где Вы чаще всего покупаете продукты для своей семьи?"(В % от числа опрошенных, Россия, июнь 1991 г., N=3061 человек, сумма ответов больше 100%, поскольку респондент мог дать несколько вариантов ответов):
Покупаю у спекулянтов, переплачиваю У нас свой огород, сад, ЛПХ Другое, затрудняюсь, нет ответа Формальные/неформальные каналы Май 1995г., N=2550 человек:
11 42 2 3,4
Вариант ответа
В обычных магазинах На рынке В коммерческих ларьках У частных лиц, с "рук" По месту работы, у родных, знакомых на работе В валютных магазинах Другое Затруднились ответить
%
86 52 17 11 10 0,6 3 2
Вариант ответа
В обычных государственных магазинах На рынке, у частников Продовольственные заказы, в буфете по месту работы, учебы Покупаю по блату, знакомству Мониторинг общественного мнения
%
88 53 19 11
Адаптация и идентификация: функциональная нагрузка сетей. Принципиальным для социолога обстоятельством является то, что так называемые социальные сети, во-первых, обеспечивают реализацию нужд лишь индивида, самое большее — семьи. Во-вторых, эти нужды относятся к минимальному общему достоянию всех членов данного социума, касаются самого необходимого для каждого из них. Но это значит, в-третьих, что сети не обеспечивают социального подъема и просто не ориентированы на подобную функцию. Дело не в том, что они фактически не в силах обеспечить вертикальную мобильность
№ 3 (65) май-июнь 2003
47
Таблица 6 ЕСЛИ У ВАС СЕЙЧАС В ДОМЕ ЕСТЬ МЯСО, ТО КАК ВЫ ЕГО ПРИОБРЕЛИ? А КАРТОФЕЛЬ? (в % от общего числа опрошенных, декабрь 1991 г., N=1933 человек) Вариант ответа В доме нет мяса, картофеля Купили в госторговле На рынке В магазинах коопторга Получили в заказах на работе, по месту учебы В заказах для ветеранов, многодетных семей и т.п. Достали по блату, знакомству Получили от родственников, знакомых Из собственного хозяйства Другое Не знаю, затрудняюсь ответить, нет ответа Формальные/неформальные каналы Мясо 20 11 16 8
1П
Картофель 4 11 15 „
„ 5
1?
2 ,, 50 1 ,
1 н ,„ -18
22 0,4 „
1 16
., ,с '
"-" В вопросе не было соответствующей подсказки. тому или иному индивиду — такое как раз вполне возможно, допускается нашими респондентами (по крайней мере, половиной их) и, вероятно, не так редко используется на практике. Ответы на вопрос: "Как Вы считаете, в целом допустимо или предосудительно использовать связи и знакомства для продвижения по служебной лестнице?" (В % от общего числа опрошенных, июль 2000 г., N=1600 человек) распределились следующим образом: Вариант ответа Вполне допустимо В целом допустимо В целом предосудительно Крайне предосудительно Затруднились ответить Допустимо/недопустимо % 19 27 32 17 5 0,94
ема или улучшения позиций самой группы, класса, слоя, института в целом. Иными словами, мы имеем здесь дело с антропологической основой и поведенческой тактикой принудительной индивидуальной (семейной) адаптации, усилиями по ее относительной, посильной рационализации, а не с принципиальной стратегией индивидуального и коллективного подъема, социального развития1. Результат — неизменно малая на протяжении всех последних десяти лет доля тех в российском населении, кто, "по-разному устраивая свою жизнь в сложное, переходное время", не просто ограничивает себя во всем, реактивно приспосабливается или попросту живет как раньше, но сумел реально улучшить свое положение2. Характерна в этом смысле не преобладающая, но устойчивая и достаточно типовая реакция на типовую же проблемную ситуацию в собственной жизни, в семье: "сделать ничего нельзя" (см. ниже). Основываясь на результатах опроса, проведенного в марте 1998 г. (N=2002 человека), приведем распределения ответов на вопросы: "Что делать человеку, если он заболел и ему нужно как можно скорее попасть в больницу, а место в больнице приходится ждать иногда месяцами?" (в % от общего числа опрошенных, сумма ответов больше 100%, поскольку респонденты могли дать несколько вариантов ответов): Вариант ответа Воспользоваться связями, знакомствами Дать врачу подарок или деньги Упросить администрацию больницы Заплатить врачу за частные услуги Ничего поделать нельзя Нет ответа % 44 24 22 21 16 2
Как Вы думаете, что следует предпринять родителям, если их дочь/сын не набрали нужного количества баллов для поступления в вуз, а Самые явные и массовые примеры подобных процессов дает сегодня постколхозное село. См.: Гудков П., Дубин Б. Сельская жизнь: Рациональность пассивной адаптации // Мониторинг общественного мнения... 2002. № 6. С. 23-37. 2 Стоит отметить, что на фоне данных общероссийских репр» зентативных опросов представления о повсеместной распростра ненности, всеобщности "неформальных связей", "сетей" и прочего выглядят значительно преувеличенными. Не исключено, что они представляют собой выражение прежней (советской) и сохраняю щейся в массовом сознании фактической, негласной нормы при позднейшей нормативной неопределенности. То есть прежняя не гласная норма используется как молчаливое разрешение на нару шение официальных норм и вместе с тем как указание на бед ность собственных легитимных ресурсов, неприятное сознание которой смягчается анонимной и всеобщей "мудростью" типа "без этого нельзя", "не подмажешь — не поедешь" и пр. Мониторинг общественного мнения
1
Но социологически куда важнее другое: сети исключают: а) индивидуальную соревновательность и б) коллективную гратификацию достижения, т.е. не способны переводить отдельное индивидуальное достижение в более общие социальные структуры, делать отдельное всеобщим. А из этого следует, что внутри и с помощью сети возможны лишь пассивное выживание, решение той или иной проблемы и даже относительное улучшение ситуации отдельного человека или его семьи, но невозможно коллективно ориентированное действие в целях подъ-
48
№ 3 (65) май-июнь 2003
Таблица 7 САМОХАРАКТЕРИСТИКА ОБРАЗА ЖИЗНИ ОПРОШЕННЫХ (в % от общего числа опрошенных) Вариант ответа "Свыклись с тем, что приходится жить, ограничивая себя во всем" «Приходится "вертеться", чтобы обеспечить семье хотя бы сносные условия жизни» "Живу как раньше, ничего не произошло" "Удалось использовать новые возможности, улучшить свою жизнь" "Не могу приспособиться" Затрудняются ответить
1994г., 1999г., 2001г., 2002г., 2003г., N=2400 N=2000 N=2447 N=2106 N=2107
30 26
38 16
30 26 16
24 28 20 7 16
26 28 19
6
23 16
5
33
7
15
6
14
9
6
6
6
полностью оплатить его обучение в вузе у них нет возможности? (в % от общего числа опрошенных, сумма ответов больше 100%, поскольку респонденты могли дать несколько вариантов ответов):
Вариант ответа
Нанять репетитора и поступать повторно Воспользоваться связями, знакомствами Дать подарок или деньги лицу, от которого зависит прием в вуз Найти подходящий повод и подать на апелляцию для пересдачи экзаменов Ничего поделать нельзя Нет ответа
%
38 19 16 6 22 4
Дело здесь, как уже указывалось, не просто в эпизодической или фазовой реакции на процессы экономических или социальных перемен, а в структурах коллективной идентификации, нормативном типе человека, который признается в качестве "нормального" (ожидаемого, понятного, общераспространенного) для данного общества. Привычная самоидентификация в массе советского и российского населения осуществляется через осознание своей принадлежности к малым группам коллективной адаптации — выживания ценой понижения запросов и критериев оценки своей жизни, образов потенциальных партнеров1. Больше того, их обобщенной проекцией выступает и коллективная (национальная) идентичность в ее, опять-таки адаптивном, страдательном залоге: отсюда семантика испытания, терпения, отказа, жертвы в воображаемой конструкции русского (российского) характера. Другой символический контур коллективного "мы" образован героической легендой победившей власти — это социально-политический миф о См.: Левада Ю. Человек приспособленный II Он же. От мнений к пониманию. М., 2002. С. 467-488.
1
великой и могучей державе. По отношению к данному уровню представлений о социальном целом, воплощающему центральные значения и задающему воображаемую структуру социума, выстраивается механизм и риторика понижающей адаптации и негативной идентификации. Во всех сопровождающих такие процессы образах "маленького человека" ("мы люди маленькие") социолог имеет дело с фигурами массы, выстроенными в коллективном воображении относительно инстанций власти или функционально и по конструкции им подобными образами "нас" относительно "Запада". Два эти разных семантических и модальных плана идентификации не сливаются, но и не дифференцированы один от другого. Это, можно сказать, измерения друг друга, сохраняющие единую общую семантику несамодостаточности, неполноправности, зависимости и компенсаторного рессантимента1. Сети складываются на ресурсах репродуктивных институтов, компенсируя системный сбой их работы в тех случаях, где речь идет об обеспечении самой жизни человека (это медицина, укПринципиально иной, индивидуалистический вариант дает в его развитии, рафинировании, кодификации принцип личной и имущественной неприкосновенности, форму гражданского общества, публичной сферы, средний класс, идею культуры как самообразования и т.д. Здесь идентификация идет через повышение самооценки и критериев требовательности — достижение, успех, вознаграждение, формирование слоя успешных, борьбу за его общественно признанный статус и авторитет. Тогда в образ "своей страны" входят значения открытых возможностей и успеха, гарантий сохранности (личности, иму щества) и безопасности; понятна и позитивная лояльность граждан по отношению к ней. Идентификационная раздвоенность, двойной счет и, соответственно, зависть и прочие формы негативной идентификации, видимо, удерживаются в таких случаях лишь в сравнительно узких, маргинальных труп пах недостаточно адаптированных (скажем, первых поколениях мигрантов и пр.). Российские граждане, как не раз приходилось указывать, в большинстве ощущают принадлежность, привязанность к своей стране, но мало что могут в ней уважать и редко способны чем-нибудь гордиться.
1
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
49
лонение от армии, а также деятельность социализирующих институтов — детсада, школы, вуза). При этом экстренное, разовое использование сетей призвано обеспечить уровень минимальной нормы, а не особое, повышенное качество услуги. А это значит, что речь идет о сбоях, распаде, деформации базовых институтов советского общества, о дефиците в самом его устройстве системных связей и устойчивых форм социальных отношений, ориентированных на обеспечение и подъем индивида, группы, к которой он принадлежит или хотел бы принадлежать, а не на сохранение целого и всегдашние жертвы в его пользу. Как уже говорилось, к сетям прибегают в особых, крайних случаях. И это не психологическая особенность респондентов-просителей, а структурная характеристика привычной структуры их жизненных отношений, больше того — составная часть антропологии человека советского типа. Мотивация через последний (или единственный) шанс, крайний случай и прочее указывает в таких ситуациях на очень примитивные механизмы иерархизации нужд и мобилизации возможностей в нединамичном, недостижительском обществе, в условиях постоянной "социальной бедности". Социум советского типа поддерживает и воспроизводит подобную экстренность, как и привычку, в качестве устойчивых механизмов (нормативных горизонтов) взаимодействия. В нем, строго говоря, всегдашний дефицит "нормального" — в смысле известного наличного многообразия и возможностей выбора. К такого же типа механизмам относится мотивировка "для детей". Отсылка к образу "детей" как элементарной форме "обобщенного Другого" встроена в небогатый театр и репертуар социальных связей советского (российского) человека. Воображаемый театр значимых социальных персонажей образован семейством "они-образов" (амбивалентных фигур власти, Запада, успешных людей), амбивалентной же фигурой "мы" (в двойном залоге — как послушные и вместе с тем хитрые, т.е. все тот же "лукавый раб") и позитивным, но пустым образом "детей". Применительно к "ним" действует тактика дистанцирования и ускользания, "уклонизма" от государства, от начальства, от словесного выражения (брюзжание, туфта, затруднение с ответом, моралистическая редукция — "блат", "мафия", "коррупция" и пр.). Применительно к "нам" — сила уравнивающей и понижающей привычки ("не высовываться"). Применительно к "детям" — экстренная мобилизация ценой жертв и отказов ("всё ради них"), при нередком потом разочаровании в результате и попреках за принесенные жертвы, в которых
50
находит превращенное выражение чувство вины за недостаток взаимности. Измерения социальности в конструкции сетей. В соответствии с симбиотическим, формально—неформальным характером взаимоотношений в сетях, сеть включает два измерения: диффузной солидарности и аффективной привязанности, лояльности (семье, дружескому кругу), с одной стороны, и институциональной дифференциации, а нередко и универсалистского, формально-правового регулирования — с другой. А значит, участники сетей всегда квалифицируют себя по двум разным типам ресурсов, которыми располагают и которые могут в экстренных случаях отмобилизовать (деньги/власть, родство/власть, родство/деньги и пр.), как и по двум типам соответствующих санкций. Большинство адаптивных форм (предельно минимизированных норм), образующих сетевые взаимоотношения, именно этим своим нормативным характером закрыты от обсуждения. Они табуированы, поскольку язык — а в нашем случае это прежде всего язык моралистических и идеологических оценок законности/незаконности — принадлежит исключительно власти, государству. Другой обобщенной символической системы, универсального коммуникативного ресурса у участников нет (отсюда ситуация в интервью и групповых собеседованиях, когда интервьюеры или модераторы фокус-групп, групповых дискуссий "боятся поставить респондента в неловкое положение"). Поскольку действует нормативный код причастности к партикулярному "мы", правило односторонней инклюзии, пропуск и допуск внутрь неформальных отношений, то с кем и для чего его обсуждать? Для этого нет ни автономной социальной позиции, ни рефлексивных культурных средств, кроме самой стереотипной оценки. Обобщенные посредники, универсальные языки — достояние и ресурсы дифференцированных институтов, модерного общества (буржуазного, гражданского). Для слоев российского населения, в которых изучаются сети, самостоятельное и осмысленное коллективное действие, тем более устойчивое и долговременное, невозможно. Характерно, что дружба, симпатия (эмпатия, в шелеровском смысле), а соответственно честное слово, доверие, клятва и другие подобные им обобщенные посредники взаимодействия в нынешней отечественной ситуации культивируются и мобилизуются крайне слабо. Исключения тут составляли, видимо, узкие кружки интеллигенции 1970-х годов или слои образованной городской молодежи в начале экономичесМониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
ких перемен ("свой круг" как ресурс первичной поддержки достижительских мотивов и инициатив, пока формы социальной дифференциации, успех и прочее не стали разъедать прежние неформальные связи). Это обстоятельство еще раз указывает на отсутствие или слабость в советском и постсоветском социуме форм позитивной социальности, взаимности (таких, как дар без отдачи, долг, партнерство, кооперация и пр.), а не социально понижающих и негативных структур принудительной, заложнической солидарности. Подобный дефицит самостоятельных и эффективных институтов в обществе, конечно же, связан с дефицитом социальных и культурных ресурсов у населения. В том числе, с длительным постоянным, уже привычным отсутствием системного "избытка" (изобилия), стратегических резервов на будущее. Отсюда и низкая массовая заинтересованность в будущем, слабость или отсутствие реалистического, конструктивного подхода к нему. Функциональная структура сетей и перспектива их институционализации: вместо заключения. Социальные сети в том смысле, который развивался в данной статье, не складываются ни в статусно-символических (сословно-иерархических) отношениях, ни в целеориентированных системах действия. Социальная и смысловая "почва" сетей — это пассивная адаптация в условиях ограниченных ресурсов и снижения потребностей. Они складываются вокруг критических точек в системах социального и культурного воспроизводства социума. Иными словами, мы имеем здесь дело с дефектами, сбоями полузакрытых обществ, в которые проникают или проникли (обычно извне) те или иные элементы разнообразия, мотивы достижительства и пр. Сетевые отношения вырастают на ресурсах тех институтов, которые ориентированы на поддержание нормы (общего "потолка") и в этом плане содержат обязательное ограничение на доступ к ресурсам и его объемам. Манипуляция доступом к подобным ресурсам и составляет "капитал", силу, основание значимости "нужных людей". А это значит, что ресурсы не дифференцированы и не специализированы. Они столь же общезначимы (однозначно необходимы), сколь и общедоступны (рассчитаны на всех, на сообщество "таких, как все"). Идет борьба за "общее", за минимум положенного всем (декларируемого), — борьба не за качество образования, а за диплом, не за улучшение медицинского обслуживания, а за то, чтобы просто положили в больницу. В силу всего сказанного, мы склоняемся к тому, чтобы считать сети явлением, скорее Мониторинг общественного мнения
всего, фазовым. Фазовым, понятно, в типологическом смысле. Хронологически же сама фаза может для тех или иных групп растянуться надолго или даже превратиться в стационарный механизм — страховочный, демпфирующий, снижающий риски и т.п. И это, конечно, не социальная динамика, а социальная патология. Феномены "изменений" выражаются здесь в процессах распространения, проникновения, просачивания неформальных отношений в рамки все новых и новых институтов, возникновения возможностей доступа к закрытым прежде позициям во владении и распределении ресурсов. Напротив, по мере того, как в сетевые отношения проникают формальные и современные мотивы действия, обобщенные средства обмена (деньги, установки на повышение уровня, формирование качественного другого строя и уровня жизни), сети и стоящие за ними связи первичной солидарности равных и бедных, равных в бедности, как правило, начинают эродировать и распадаться. Так на протяжении 1990-х годов шло разрушение корпоративной интеллигентской солидарности. Так разрушаются родственные и соседские связи в современной деревне, когда кто-то один из семьи с трудом добивается успеха и понимает, что лояльность по отношению к остальным членам, среди которых, например, люди, отвыкшие работать, хронически пьющие и прочие, может быстро свести его успех на нет. Поэтому на вопрос о том, могут ли сети в перспективе дать начало новым институтам? — мы склонны отвечать отрицательно. По нашим наблюдениям, сети, напротив, блокируют возникновение подобных институтов. Они подавляют потенциал функциональной дифференциации. Здесь не возникает и фигуры типа "звезды коммуникативных сетей", социальной роли своего рода "стрелочника", в руках которого сосредоточивались бы связи, обеспечивающие за различные по типу вознаграждения и доступ к различным ресурсам. В противном случае, такой "стрелочник", а значит, и его сети, специализировались бы, формализовались, приобрели ролевую определенность, институциональный вид. Этого с сетями не происходит. Напротив, силой сопротивления подобным трансформациям, против которых, в общем, не возражали бы просители и реципиенты благ и услуг, выступают именно представители институтов советского типа (образования, здравоохранения, милиции). Они предпочитают не без риска для себя вступать в неформальные и нелегальные отношения, поддерживать в просителе чувство вины за нарушение нормы, сознание крими-
№ 3 (65) май-июнь 2003
51
нальности всех и вся, но не специализировать и не формализовать свою внеправовую практику. Использование связей для жизнеобеспечения, приобретения дефицитных благ и прочего имеет достаточно узкий, дополнительный характер. Они используются лишь в разовых, экстренных ситуациях, но, что характерно, связанных с самой жизнью (больница, поступление в вуз) и в тех случаях, когда нужно, как считают респонденты, что-то "особое". Речь в подобных случаях идет об ожидании выполнения не экстраординарных, а нормальных, положенных, продекларированных функций, но уже в советских, а еще больше — постсоветских условиях это оказывается недоступным для общего поль-
зования. Перед нами повседневная работа "понижающего трансформатора" — узлового элемента социальной структуры советского общества и антропологической структуры человека советского типа. Уровень реальной нормы общедоступного постоянно снижается, либо заведомо поддерживается на уровне ниже минимума, тогда как официально декларированное в качестве нормального и всеобщего можно получить, лишь преодолев барьер формально допустимого, использовав ресурс того же официального института, но на особых правах и с черного хода. Привычный двойной счет ("нельзя, но можно") — структура не столько сознания, сколько самого социума.
Елена ДАНИЛОВА, Марина ТАРАРУХИНА
Российская производственная культура впараметрахГ.Хофштеда
Проблема и методика исследования. В условиях рыночных реформ и реструктуризации экономики на российских предприятиях меняется система менеджмента и трудовых отношений. Для определения наиболее эффективной модели менеджмента и трудовых отношений необходимо, по крайней мере, понимать содержание и специфику национальной культуры, ее влияние на культуру организации, а также то, в чем оно может выражаться и как учитывать его на практике. Возникает ряд связанных с этим вопросов: Что надо знать о национальной культуре, чтобы предопределить ее влияние на культуру организации, и можно ли "сращивать" элементы разных национальных культур в рамках одной организации? Можно ли и как определить наиболее органичную для России модель организации и управления? Предположительно, для России будет органична модель тех стран, чьи культурные характеристики окажутся наиболее близкими. Причем межстрановые сопоставления необходимо проводить не по одному параметру, а в их взаимосвязи, в комплексе. Одну из возможностей ответить на эти вопросы дает исследование параметров национальной культуры по методике, предложенной Г.Хофштедом. Результаты этого исследования мы хотим здесь представить1. Герт Хофштед изучал воздействие национальной культуры на организацию и успешность работы филиалов транснациональных компаний в разных странах (национальная культура в данном контексте определяет то, как люди выполняют различные роли, принятые и устоявшиеся в данном обществе). На основе сравнительного анализа систем ценностей он разработал методику (тест), позволяющую измерить параметры культуры, оказывающие влияние на поведение людей в процессе трудового взаимодействия. Тест Г.Хофштеда дает возможность измерить и интерпретировать производственную культуру с помощью универсальных, хорошо изученных и
1 Исследование проводилось в рамках проекта "Возможности оптимизации трудовых отношений на российских предприятиях" при (финансовой поддержке Фонда Горбачев—Калгари (2001-2003 гг.), руководители — проф. В.А.Ядов и проф. Дж.ДеБарделебен.
проверенных многочисленными исследованиями параметров. Следует отметить, что, как и любую модель, построенную на основе небольшого числа универсальных параметров, модель Хофштеда имеет свои погрешности. Тем не менее она годится для целей сравнения и задает ориентиры для интерпретации культурных измерений. В результате своих исследований Хофштед сформулировал пять континуумов культурной изменчивости, представленных в так называемых "ИзмеренияхХофштеда" ("Hofstede's Dimensions"): — дистанция власти (PDI = Power Distance Index); — избегание неопределенности (UAI = Uncertainty Avoidance Index); — маскулинность/фемининность (MAS = Masculinity/Femininity Index); — индивидуализм/коллективизм (IND = Individualism/Collectivism Index); — ориентация на долгосрочную/краткосрочную перспективу (LTO = Long-Term/Short-Term Orientation Index). По предложенным параметрам он сопоставлял культуры более 50 стран мира. При сравнении России с другими странами и интерпретации данных необходимо иметь в виду ряд обстоятельств и особенностей. Прежде всего производственная культура в современном российском обществе разнородна. Одни считают, что культура труда сегодняшней России (Е.Л.Шершнева и Ю.Фельдхофф1) содержит, во-первых, элементы дореволюционной российской культуры, во-вторых, элементы, сформировавшиеся непосредственно под влиянием советской системы, советской культуры, и наконец, элементы, заимствованные из западной экономической культуры. Ряд исследователей придерживается точки зрения, что советская культура, включая культуру трудовых отношений, — специфический феномен. 70 лет — достаточно серьезный срок для формирования устойчивого культурного типа (Л.Ионин, ЮЛевада). Шершнева ЕЛ., Фельдхофф Ю. Культура труда в процессе социально-экономических преобразований. СПб.: Петрополис, 1999.
1
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
53
Вторым существенным моментом является социально-экономический контекст, в котором проводится исследование. Социальные и экономические реформы, глубокая реструктуризация промышленности сопряжены с управленческими преобразованиями на уровне предприятий, изменениями правил деловой и производственной культуры. Кроме того, в условиях нестабильности субъективное самочувствие и восприятие людьми окружающего мира во многом ситуативно, изменчиво. Возможно влияние социально-экономической нестабильности на ряд показателей теста Хофштеда, что пока не изучено. Опыта исследований в подобных условиях еще не было. Третий момент — объект исследования. В своем базовом исследовании, Хофштед изучал культурные показатели в разных странах, обследуя работников мультинациональной корпорации IBM, которая отличается своими достаточно жесткими организационными нормами и правилами, поддерживаемыми в любой стране независимо от ее культурных особенностей. Мы же использовали этот тест при обследовании работников российских заводов. Наш объект исследования — машиностроительные заводы, размещенные в разных регионах страны. Все они представляют определенный тип — в прошлом государственные, ныне акционированные предприятия. Выбор такого объекта исследования, учитывая изложенные особенности, на наш взгляд, вполне обоснован. Во-первых, это не вновь созданные, а имеющие "советскую историю" предприятия, т.е. предприятия со сложившейся культурой и традициями. Предполагается, что наследие советской культуры должно быть достаточно выражено, поскольку в советское время такие заводы являлись полигоном для внедрения культурных практик и правил трудовых отношений. Во-вторых, на этих предприятиях происходят изменения системы менеджмента и трудовых отношений, вызванные переходом к рынку, часто "травматические" для работников. Обследованные предприятия заметно трансформировались за постперестроечный период и на момент обследования представляли различные модификации "постсоветских" заводов. Эти модификации зависят от стадий адаптации предприятий к рынку, использования менеджментом различных управленческих стратегий, причем, в одних случаях наблюдаются попытки учитывать и даже применять западный опыт с той или иной степенью успеха, в других — вырабатываются собственные модели, наследующие практики советского периода. Это дает возможность проверить гипотезу, , являются ли культурные параметры достаточно
устойчивыми, независимыми от трансформации системы менеджмента и правил трудовых отношений, от стадии адаптации к рынку, и если да, то как их учитывать? Выборка. Анкетирование было проведено на четырех машиностроительных предприятиях. Опрошены 518 человек, среди них: рабочие — 55%, мастера, ИТР, технический персонал, специалисты — 30%, руководители разного уровня: топ-менеджмент, начальники цехов, руководители отделов — 15%. Расчет индексов производится на основе отве1 тов на вопросы теста . Индексы отражают степень проявления того или иного параметра культуры. Шкалы были сконструированы так, чтобы эмпирически полученные Хофштедом в его исследова2 ниях средние для выборки значения индексов 3 находились в промежутке от 0 до 100 . При этом 100 означает сильное проявление данного свойства, а 0 — соответственно, слабое, либо сильную выраженность противоположного свойства. Проверка надежности инструмента. На основе полученных нами данных проведена проверка валидности теста на соответствие содержания вопросов, по которым строится индекс, и содержания самих индексов. Имеют место корреляции между факторами, полученными по вопросам, и индексами, рассчитанным по формуле Хофштеда, что свидетельствует о консистентности признаков, включенных в индексы, и свидетельствует о валидности теста. Доступные на сегодня в России результаты исследований по методике Хофштеда. Россия не входила в число стран, в которых Хофштед проводил свои исследования4. Позже он рассчитал по косвенным источникам культурные индексы и для России. Рассчитанные им показатели приведены в таблице 1. Тем не менее в России были проведены исследования по его методике, но к сожалению, их крайне мало. Так, А.Наумов предпринял попытку такого исследования в 1995—1996 гг.5, опраМы использовали русский адаптированный вариант методики Хофштеда, разработанный в Институте IRIC (университет Тилбурга, Нидерланды) в 1994 г. 2 Хофштед настаивает, что его параметры применимы к измерению групповых, а не индивидуальных характеристик. Индексы подлежат усреднению для групп. 3 При этом теоретически возможные значения индексов могут находиться в более широких пределах (приблизительно от-300 до+300). 4 В 1967-1973 гг. более чем в 50 странах мира были проведены анкетные опросы работников национальных отделений компании IBM. 5 Наумов А. Хофстидово измерение России (влияние национальной культуры на управление бизнесом) // Менеджмент. 1996. №3.
1
54
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Таблица 1
ИНДЕКСЫ ХОФШТЕДА, ПОЛУЧЕННЫЕ РАЗНЫМИ ИССЛЕДОВАНИЯМИ
шивая 250 преподавателей и слушателей нескольких бизнес-школ в России. В рамках программы GLOBE в 1995—1996 гг. оценивались те же признаки, что и в исследовании Хофтштеда, но по иной методике. Были опрошены менеджеры в трех областях — пищевой промышленности, телекоммуникаций и банковском деле. С использованием теста Хофштеда было проведено обследование пилотов гражданской авиации (20 человек) в летно-испытательном отряде аэропорта Быково1. Результаты указанных исследований также даны в таблице 1. Результаты, полученные нашим исследованием (2002 г.). Главный результат состоит в том, что полученные для четырех обследуемых предприятий средние значения индексов Хофштеда не различаются (статистически значимых различий не выявлено, табл. 2). Это дает основание предполагать, что фиксированные культурные параметры представляют собой общие свойства национальной культуры. Рассмотрим полученные данные по каждому из параметров. Дистанции по отношению к власти": между социальной иерархией и равенством? Хофштед определял "дистанцию власти" как "восприятие удаленности более властных персон, или лиц, принимающих решения, вследствие неравенства, формализованного в иерархической структуре взаимоотношений людей внутри организации (начальников и подчиненных)". Высокий показатель "дистанции власти" (близкий к 100) означает признание иерархии и нераРезультаты дипломной работы студентки факультета социологии ГУГН Т.Светушкиной.
1
Таблица 2
ИНДЕКСЫ ХОФШТЕДА ПО ЧЕТЫРЕМ ОБСЛЕДОВАННЫМ ПРЕДПРИЯТИЯМ* Предприятие Самара Муром Волжск Москва
N
75
PDI
19 29 31 27 28
UAI MAS** LTD 127 117 136 115 121 -26
-3 30 10 40 43 51 34 42
IND
50 56 50 60 55
262
91 90
Весь массив
518
2
* Обозначения в таблице: PDI — дистанция власти; UAI — избежание неопределенности; MAS маскулинность/фемининность; IND индивидуализм/коллективизм; LTO — ориентация на долгосрочную/краткосрочную перспективу. ** На уровне значимости 0,05 различаются только индексы маскулинности (MAS), однако все значения полученного индекса относятся к одному "низкому" полюсу. венства: признается неравенство тех, кто стоит выше и ниже по служебной лестнице; зависимость людей на более низких позициях от людей, занимающих высокие позиции; заметная разница в зарплате; подчиненные ожидают, что им укажут, что нужно делать; приказы не должны обсуждаться; сила преобладает над правом; символы привилегий и статуса ценятся персоналом и менеджментом; высшее руководство недоступно. Сотрудники опасаются выражать свое мнение, высказывать несогласие, не слишком доверяют друг другу. Низкое значение этого индекса означает, что неравенство и иерархия не признаются справедливыми; иерархия служит для распределения ролей внутри предприятия с целью удобства управления; существует небольшая разница в зарплатах; подчиненные могут выражать свое мнение по поводу приказов и решений; руководство
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
55
ориентируется на удобный для работников стиль управления; высшие руководители доступны; между управляющими и подчиненными существует скрытая гармония; привилегии и статусные символы не одобряются. Мы получили относительно низкие индексы дистанции власти для всех обследованных предприятий. На первый взгляд, это неожиданный и парадоксальный результат, не согласующийся с принятыми представлениями. Имеются расхождения и с расчетами Хофштеда. Он, опираясь на косвенные признаки, рассчитал индекс "дистанции власти", равный 90. Тем не менее эмпирических результатов исследований непосредственно по методике Хофштеда, помимо полученных А.Наумовым, нет, а его результаты немногим выше наших (см. табл. 1). Здесь, как нам кажется, надо принять во внимание два момента. Прежде всего необходимо иметь в виду, что индексы отражают не реальную ситуацию, а так называемую "идеальную" картину, они фиксируют восприятие желаемого положения вещей, т.е., что в принципе наиболее соответствует культурным "идеалам". Реальность может быть при этом достаточно далека от идеала. Другой момент — как правило, этот показатель трактуется большинством исследователей, как отражающий уровень демократичности или авторитарности управления. Однако, на наш взгляд, акцент в интерпретации необходимо сместить на восприятие социального неравенства, как следствия неравномерного распределения власти, несправедливости неравенства статусного положения работников различных категорий. В России культурная составляющая отношения и восприятия неравенства, как мы полагаем, происходит из идеи социальной справедливости и равенства, столь приятных сердцу советских людей, ключевых ценностей, привитых за годы советской власти. Для России (и это подтверждено массовыми опросами) характерен такой парадокс: с одной стороны, отсутствует уважение к власти и ее представителям, но с другой — ощущается глубокая зависимость от власти. Зависимость, однако, основана не столько на уважении к власти, а, как правило, на страхе перед ней. Неравенство и иерархия не воспринимаются как справедливые. Если уважение и появляется, оно, как правило, обусловлено положительным восприятием личности руководителя, его харизмы. Персонификация отношения к власти — характерный признак российского менталитета. Более того, одним из оснований для уважения личности начальника люди видят в обязатель56
ном проявлении с его стороны аналогичного отношения к подчиненным, хотя бы демонстративного. Вот, например, как понимают, что значит хороший начальник, рабочие одного из обследуемых предприятий:
«И понятно, что к каждому своему подчиненному, рабочему он должен относиться не как к токарю, шлифовщику, а как к человеку. Будет понимание у него к этим людям, умение руководить людьми, работниками — люди всегда с душой будут к нему относиться». «"Хороший начальник" — это тот, кто хорошо понимает своих подчиненных и заботится о них. Легче или труднее мне работать с тем или иным начальником, во многом зависит от его личных качеств и прежде всего от его характера. Кто-то из начальников старается понять своих подчиненных, знать их нужды, а кто-то не считает это необходимым для себя».
По этому индексу наблюдаются значимые различия между группами рабочих, ИТР и руководителей среднего звена и высшего менеджмента. Наиболее высокий индекс "дистанции власти" обнаружен для ИТР, специалистов и руководителей среднего звена, хотя и он тяготеет к нижнему полюсу. Наименьшая величина индекс а — у рабочих. Причем различия статистически значимы. Такие групповые различия отмечены на всех обследуемых предприятиях (табл. 3). Попробуем это объяснить. Группы среднего менеджмента и специалистов (мастера, начальники цехов, инженерно-технические работники — ИТР) оказались в наиболее трудном положении: именно они (в отличие от рабочих и руководителей высшего звена) испытывают самые серьезные изменения своего статуса. Это, как правило, люди с высшим или средним специальным образованием, с определенными профессиональными и карьерными амбициями и запросами, которые сегодня не находят адекватной оценки ни в материальном, ни в моральном выражении. Будучи при этом в роли посредников между рабочими и руководителями высшего уровня, представители этих групп обеспечивают взаимодействие между ними, контроль за выполнением управленческих решений и технологических требований. На сегодняшний день это классическая маргинальная группа. Здесь возникает чувство депривации в связи с изменением статуса, так что неравенство и иерархии управления ощущаются особенно остро. Можно было бы назвать это своеобразной скрытой формой "зависти", с одной стороны, к рабочим, по сути, не несущим ответственность
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Таблица 3 СРЕДНИЕ ЗНАЧЕНИЯ ИНДЕКСОВ ХОФШТЕДА ДЛЯ РАЗЛИЧНЫХ ПРЕДПРИЯТИЙ ПО РАЗЛИЧНЫМ СТАТУСНЫМ КАТЕГОРИЯМ РАБОТНИКОВ Категория работников Рабочие "Среднее звено", ИТР, специалисты Руководители, "высшее звено" Все группы Муром Волжск Москва Самара Весь массив
20
47 29 29
22
43 39
4
47 38 27
12
33 19
17
44 34 28
.31
за производственный процесс, с другой — к вышестоящему руководству из-за резкого перепада статусов. Кроме того, они ощущают сильную зависимость не только от руководства, но и от рабочих и выполнения последними производственных задач. Рабочие же характеризуются более низким показателем "дистанции власти" (хотя, казалось бы, они находятся на самой низкой ступени иерархии и должны как никто другой ощущать эту дистанцию). Однако, на наш взгляд, именно рабочим наиболее свойственна двойная мораль — пренебрежение к начальству даже при сильной зависимости от него. Не секрет, что рабочие за годы советской власти впитали патерналистские ценности, иждивенчество, потребность в опеке, "коллективную безответственность". Вместе с тем среди них культивировалась "особая рабочая гордость". Восприятие себя и начальников как членов одного коллектива сокращало иерархические дистанции. Одной из причин такого положения в командной плановой экономике были ограниченность методов контроля в распоряжении руководителей. При невозможности применять другие более эффективные рычаги контроля (например, конкуренция и эффективная система начисления заработной платы) начальники были вынуждены "домогаться" лояльности со стороны рабочих, для того, чтобы достичь основной цели — обеспечить выполнение плана. Отсюда взаимная зависимость рабочих и руководителей и как следствие — неформальность отношений, малая дистанция между ними, что, собственно, и составляло основу советских трудовых коллективов. Надо отметить, что в сравнении с менеджерами среднего звена и ИТР статус рабочих практически не изменился. Показательно как трактует один из наших рабочих "нормальные отношения", называя их иерархическими. По сути дела, он говорит о возможности договориться с руководством на взаимовыгодной основе: «"Нормальные взаимоотношения" — это когда существует иерархия. Мастер — глава на участке, у начальника цеха — общий объем работ. Зачем
начальнику то и дело бегать по цеху, он должен находиться на своем месте. Придут к нему, доложат, что к чему, а он уж должен думать, как дальше все это продвигать. У мастера должны быть свои обязанности, у начальника — свои, а у рабочих — свои. Например, приходит рабочий к начальнику, чтобы подписать увольнительную. А начальник заинтересован в том, чтобы изделие в цехе прошло как можно быстрей. Вот он и говорит рабочему, что подпишет ему увольнительную, но тот должен будет выйти в воскресенье и отработать. Обе стороны остались довольны. Рабочий получил, что хотел, и начальник остался не в накладе. Вот это "нормальные взаимоотношения"». Согласно Хофштеду, значения этого индекса могут изменяться в зависимости от стратификационных и социально-профессиональных признаков. Чем выше образование, чем выше позиции, тем ниже индекс "дистанции власти". Это закономерно для стабильной ситуации. В ситуации неустойчивой, мы могли бы трактовать "дистанцию власти" как восприятие зависимости от других при выполнении служебных задач и принятии решений на своем уровне. Чем стабильнее статус, тем меньше зависимость, тем ниже дистанция власти. Приведем также результаты, полученные нашей коллегой в исследовании пилотов гражданской авиации. Индексы "дистанции власти" для этой группы чрезвычайно низки (равны 4). Пилоты — профессиональная группа, для членов которой в силу специфики работы характерны достаточно устойчивая психика и интернальность, они, как правило, вынуждены принимать решения самостоятельно, а потому более независимы. Как нам кажется, результаты, основанные на индексе "дистанции власти" могут иметь определенный практический смысл для менеджмента, они затрагивают одну из наиболее острых проблем — управляемости рабочих, особенно в условиях невысоких заработков. Непризнание неравенства и дистанции создает определенные трудности в управлении, особенно с приходом новых собственников и управленцев, которые пы-
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
57
таются ужесточить контроль при незначительном повышении заработной платы. Формализация и усиление иерархических отношений воспринимается рабочими как отсутствие уважения к ним, что иногда бумерангом возвращается к руководству в виде ответного неуважения. Получается замкнутый круг — при общем позитивном отношении к жестким правилам, но сильной иерархии возникает отчуждение; методы контроля не имеют того эффекта, который ожидается. Приведем пример из интервью с рабочим: И.: А что Вы думаете о новой администрации? Сильно изменилась ситуация после прихода новых хозяев?
Р.: "В каком смысле изменилась?Работа появилась. Работать стали больше. Но, вот, эти новые введения, они как-то, понимаете... План, допустим, издают, и там написано по каким дням металл выдают. Я считаю, что это глупо, допустим. Потом, зачем нам много переналадок делать ? Мы же не можем работать эффективно в таких условиях, серии слишком маленькие. А здесь, такое отношение к рабочим... (не доволен. — Прим. интервьюера). Нет, в цехе, я не говорю, начальник хороший человек. Разговаривает с тобой, знает, на что ты способен. А вот выше... Я, например, старый директор, который раньше был, я его часто видел. Он по цехам ходил. А этот, если он ходит, это обязательно с делегацией, и он к нам не подходит. Поговорить с ним невозможно ". "Ну, единственно, что я еще могу сказать про новое руководство, это то, что к рабочим они не идут. Особенно московские. А было бы лучше, если бы они приходили, общались бы с рабочими ? Безусловно. Конечно! Просто люди работают, и считают, что с ними не хотят СЧИТАТЬСЯ (подчеркивает слово)!"
Необходимо соблюдение баланса — при жестких методах менеджмента важно проявлять уважение к работникам, которое может выражаться, например, в готовности идти на диалог, объяснять управленческие решения, возможные перспективы и трудности, поощрять инициативы снизу, т.е. соблюдать нормы партнерства. Наиболее успешно стратегия партнерства реализована на одном из обследованных предприятий (г. Муром). "Индивидуализм—коллективизм": своя рубашка ближе к телу? Индекс индивидуализма отражает степень влияния коллектива на личность. Высокие значения индекса означают ориентацию на индивида и его интересы, слабое влияние коллектива. Низкие значения — ориентацию на коллективистские ценности, существенное влияние коллектива на жизнь индивидов.
58
Приведем достаточно подробное изложение 1 полюсов этого показателя самим Хофштедом . В индивидуалистической культуре люди предпочитают действовать как отдельные личности, а не как члены какой-то группы. Высокая степень индивидуализма предполагает, что человек, находясь в условиях свободных социальных связей в обществе, сам заботится о себе и несет полную ответственность за свои действия. Для "индивидуалистской" культуры характерно: сотрудники не желают вмешательства организации в личную жизнь, избегают опеки с ее стороны, они надеются только на себя, отстаивают свои интересы; организация слабо влияет на самочувствие своих служащих, функционирование ее осуществляется с расчетом на индивидуальную инициативу каждого члена; продвижение по службе — внутри или вне организации на основе компетенции и "рыночной стоимости" работника; руководство находится в курсе последних идей и методов, пытается воплотить их на практике, стимулирует активность подчиненных; социальные связи внутри организации характеризуются известной дистанцированностью; отношения между администрацией и работниками основываются обычно на учете личного вклада работника. Соответственно, коллективистское сообщество требует большой эмоциональной зависимости человека от организации и большей ответственности организации за своих работников. В коллективистских обществах людям с детства прививают уважение к группам, к которым они принадлежат. Разницы между членами группы и теми, кто вне ее, не проводится. Для "коллективистской" культуры характерны следующие установки: работники ожидают, что организация будет заниматься их личными делами и защищать их интересы, поэтому жизнь организации в значительной степени влияет на самочувствие ее членов. Взаимодействие в организации основывается на чувстве долга и лояльности; продвижение осуществляется в соответствии со стажем работы. Руководители придерживаются традиционных взглядов на формы поддержания активности подчиненных. Социальные связи внутри организации характеризуются сплоченностью; отношения между администрацией и работниками обычно базируются на моральной основе, на основе личностных взаимоотношений. Полученные нами данные противоречат распространенному стереотипу о сильном "коллек-
Hofstede G. Cultures and Organizations. L: HarperCollinsBusiness, 1994. P. 67.
1
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
тивизме" российских работников, средние значения индекса "индивидуализм/коллективизм", даже относительно смещены в сторону "индивидуализма" (равен 55%), причем по этому признаку нет различий ни между предприятиями, ни между работниками разного статуса. Эти результаты несильно отличны от данных других исследований (с учетом отклонения в пределах доверительного интервала — см. табл. 1). Получается, что у российских работников коллективизм не так сильно выражен. Что, чувство коллективизма сегодня идет на убыль? На чем был основан прежний коллективизм? Возможно, наряду с коллективистскими ценностями присутствуют и индивидуалистские, но, видимо, в иной, чем у Хофштеда трактовке. С одной стороны, мы не можем не признавать существенную роль трудового коллектива на советских предприятиях, с другой — отношения работников с коллективом не так просты, как это зачастую трактуется. В советское время "трудовой коллектив" был источником социальных благ и одновременно инструментом контроля и использовался как своеобразный способ управления работниками для достижения экономических и политических целей, прежде всего выполнения плана. Не секрет, что работники это понимали и старались извлечь возможные выгоды для себя из коллективных отношений, подразумевающих в первую очередь неформальные взаимосвязи не только с коллегами, но и с начальством. Итак, коллектив для российского работника — это возможность использовать с выгодой для себя неформальные отношения. Именно в этом кроется подоплека ценности "коллективизма". По сути, под коллективистскими ценностями скрывается довольно индивидуалистическая сущность, каковая теперь выходит на поверхность, что и выражается расхожей формулой "Теперь у нас каждый сам за себя". В трудных условиях — "своя рубашка еще ближе к телу". Часто можно слышать ностальгические нотки: сожаления о распаде коллектива связаны не только с угрозой потерять друзей, но и с сокращающимися возможностями взаимовыгодных отношений: "Да, сейчас уже все больше заняты самими собой. Потому что, у каждого свои проблемы, стало тяжелее. Но так, коллективные отношения они остаются. Все тогда друг другу помогали. А сейчас уже ничего такого нет. И сейчас, каждый за себя. А раньше, ну как, каждый советовался у каждого". В практическом плане отсюда следует, что необходимо применять достаточно гибкие методы работы с персоналом, опираясь на профессиональные качества и опыт отдельных работников.
Это означает: следует преобразовывать идеологию и психологию коллективизма в психологию и моральные нормы партнерства и корпоративизма. Индекс "избегания неопределенности": нужны ли четкие правила? Этот показатель определяется Хофштедом как степень восприятия неопределенных и неизвестных ситуаций как пугающих и угрожающих, что ведет к сопротивлению всему новому и неизвестному, к ориентации на компромисс и безопасность. Для организаций это может быть определено как степень предпочтения структурированных отношений с ясными и четкими правилами поведения неструктурированным. Правила могут быть формализованы, а могут поддерживаться традициями. Исследования Хофштеда показывают, что в организациях с низким значением этого индекса руководящее звено предпочитает заниматься стратегическими вопросами; оно ориентировано на людей и придерживается гибкого стиля в трудовых отношениях. Менеджеры готовы принимать рискованные решения и брать всю полноту ответственности на себя. В организации с высоким индексом избегания неопределенности основной ценностью является безопасность и спокойствие; фиксируется эмоциональная потребность в правилах, даже если они не работают; сопротивление инновациям и нестандартным решениям; руководители в большей степени заняты частными вопросами и деталями, нежели стратегическими, ориентированы на выполнение задания и относительно постоянны в своем стиле управления, не любят принимать нестандартные решения и брать на себя ответственность. Соответственно, культуры с высоким прказателем "избежания неопределенности" на эмоциональном уровне предпочитают формальность ролей и определенность правил1. Работники могут выражать более высокую тревогу по причине неопределенности правил игры и своего будущего. Мы получили крайне высокие индексы "избегания неопределенности" для работников всех четырех предприятий (табл. 4). Другие доступные нам исследования также фиксируют его высокие значения. Российская производственная культура ориентирована на определенность. Совершенно очеИнтересен парадокс, который описывает Хофштед, сравнивая страны с низким индексом избегания неопределенности (например Великобританию) со странами, где зафиксированы высокие показатели данного индекса. В последнем случае правила почти священны, но исполняются гораздо хуже.
1
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
59
Таблица 4
ХАРАКТЕРИСТИКИ ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЫ ПО ПАРАМЕТРУ "СТРЕМЛЕНИЕ К ИЗБЕГАНИЮ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ"
Низкий индекс Если правила и законы не могут быть соблюдены, их можно поменять Несколько общих законов и правил Работник авторитетен для власти и руководства Протест работника приемлем Работники положительно относятся к политическим процессам в организации Толерантность, сдержанность Доверие — общее чувство "Много сиделок, немного врачей" Разные трудовые группы — разная правда Высокая мотивация на достижение целей Надежда на успех Большая готовность к риску Конфликт в организации расценивается как естественное состояние Соперничество и конкуренция между работниками — нормальное и продуктивное явление видно, что при общей нестабильности и постоянном изменении правил игры, усиливается тревога работников по поводу неопределенности ситуации и их потребность в правилах. Поэтому установление правил, даже жестких, в целом приветствуется рабочими. Они чувствуют себя более комфортно, когда эти правила определены (при этом желательна их преемственность), хотя это не означает, что они строго будут следовать им. Вместе с тем сильно выраженное стремление избежать неопределенности и приводит к консерватизму, нежеланию изменять привычный уклад и стиль жизни. Индекс "ориентации на долгосрочную" или "краткосрочную перспективу": здесь и сейчас? Долгосрочная ориентация характеризуется взглядом в будущее, проявляется в стремлении к сбережениям и накоплению, упорстве и настойчивости при достижении целей. Краткосрочная ориентация характеризуется взглядом в прошлое и проявляется в уважении традиций и выполнении социальных обязательств. Характеристики полюсов этого признака, согласно Хофштеду, приведены в таблице 5. Мы получили низкие индексы этого признака, т.е. более выраженную ориентацию на краткосрочную перспективу, что не вызывает особого удивления.
60
Высокий индекс Если правила и законы не соблюдаются людьми, то виноваты в этом сами люди Множество четких законов и правил Работник не авторитетен для власти и руководства Протест работника должен быть подавлен Работники отрицательно относятся к политическим процессам в организации Консерватизм, закон и порядок Доверие отдельным специалистам "Много врачей, немного сиделок" Правда одна Низкая мотивация на достижение целей Боязнь успеха Слабая готовность к риску Конфликты в организации нежелательны Соревнование и конкуренция между сотрудниками не приветствуется Индекс "маскулинность/фемининность": конкуренция, рост или самосохранение? Данный параметр культуры предназначен для выявления тендерных доминант. Само название параметра связано с осмыслением традиционных семейных ролей мужчины и женщины. Мужчина, демонстрируя силу, как правило, должен обеспечивать жизнь семьи, а женщина — улучшение качества жизни. Следовательно, мужская роль применительно к организации предполагает "жизнь ради работы", т.е. ориентацию на достижение цели, а женская — "работу ради жизни", т.е. ориентацию на выполнение задания. Индивиды, считающиеся, по определению Хофштеда, "мужественными", склонны к относительно жестким определениям "мужских" и "женских" ролей в обществе. "Женственные" культуры обладают большой толерантностью в отношении социальных ролей мужчин и женщин. Применительно к организациям, этот показатель отражает направленность персонала на достижение цели или выполнение задания, признание конкурентности среды. Следовательно, в "мужских" организационных культурах ценится возможность быть признанным, самореализоваться, сделать карьеру, признаются высокие амбиции и жесткая конкурентность, уважение к сильным. В "женских" — постоянное внимание к сотрудникам, хорошие взаимоотношения, не-
№ 3 (65) иай-ипнь 2003
Мониторинг общественного мнения
Таблица 5
ХАРАКТЕРИСТИКИ ОРГАНИЗАЦИОННОЙ КУЛЬТУРЫ ПО ПАРАМЕТРУ "ДОЛГОСРОЧНАЯ" ИЛИ "КРАТКОСРОЧНАЯ ОРИЕНТАЦИЯ"
Краткосрочная ориентация Уважение традиций Безграничное уважение общественных обязательств "Жить одним днем", тратить Мало свободных средств для инвестиций Ожидание быстрых результатов Требование правды
Долгосрочная ориентация Адаптация традиций к современным условиям Уважение общественных обязательств до некоторой степени Бережливость, экономность Достаточно свободных средств, возможность инвестиций Настойчивость в постепенном достижении высоких результатов Требование уважения к себе и другим своих целей, причем достаточно жесткими методами. В Самаре, наоборот, самая слабая позиция менеджмента, самые низкие индексы "маскулинности". На этом заводе не ощущается потребность в целенаправленных жестких преобразованиях; начальство, используя связи и персонал, создало "свои" мастерские; основное производство, да и завод находятся на грани развала. Возможно, эти факторы обусловливают друг друга. Межстрановые сопоставления — с кем мы похожи? Мы не ставили перед собой задачу подробного сравнения России с другими странами, это было бы не совсем корректно. Тем не менее не спекулируя на возможных объяснениях межстрановых сходств и различий, мы считаем полезным сопоставить результаты наших исследований и Хофштеда, чтобы хотя бы приблизительно сориентироваться в "пространстве" различных национальных культур. В таблице 8 представлена типология организационных моделей, основанная на двух показателях: индексах "дистанции власти" и "избегания неопределенности", которую предложил
желание конкурировать, симпатии к неудачникам". От характера организационной культуры зависят и способы решения конфликтов. В "мужских" организациях конфликт имеет характер открытого и жесткого противостояния, в "женских" — чаще скрытый характер, и урегулирование отношений осуществляется путем компромиссов или переговоров. Основное содержание "мужской" и "женской" культур, выявленное Г.Хофштедом, представлено в таблице 6. Значения полученного нами индекса в целом для всех предприятий очень низкие, что свидетельствует о доминировании "женственной культуры". Возможно, то, что мы называем потребностью в патернализме и ценностях коллективизма, согласно терминологии Хофштеда, являются следствием так называемой "женственной культуры". Интересно, что индексы, полученные на различных предприятиях и для разных категорий работников, различаются (табл. 7). Самым заметным образом выделяются руководители среднего и высшего звеньев на предприятии Волжска высокими значениями индекса "маскулинности". Здесь новый менеджмент активно внедряет западные стандарты управления и стремится к реализации Таблица 6
ХАРАКТЕРИСТИКИ "МАСКУЛИННОЙ" И "ФЕМИНИННОЙ" КУЛЬТУР
"Маскулинная" культура "Фемининная" культура Высший приоритет — экономический рост и прогресс Высший приоритет—сохранение добрых отношений с окружающими Помощь слабым Поддержка сильных Разрешение конфликтов путем переговоров и компромиссов Разрешение конфликтов силовыми методами Различия между полами не влияют на занятие властных позиций Мужчина должен доминировать в любой ситуации Успех — единственное, что значимо в жизни Высоко ценится качество жизни Солидарность; равенство Независимость; конкуренция Рационализм в принятии решений Решения часто принимаются интуитивно Надо сочувствовать неудачникам Уважать тех, кто добился успеха Стремление максимально реализовать свои амбиции Нацеленность на оказание услуги, помощи другим людям
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
61
Таблица 7
СРЕДНИЕ ЗНАЧЕНИЯ ИНДЕКСОВ ХОФШТЕДА
(для различных предприятий по различным статусным категориям работников) Категория работников Рабочие "Среднее звено", ИТР, специалисты Руководители, "высшее звено" Все группы Таблица 8 Москва 26 -8 9
10
Муром -9 8 -1
-3
Волжск 2 68 61
30
Самара -21
-36
-26
Весь массив -4 6
18
2
МОДЕЛИ ОРГАНИЗАЦИЙ, СООТВЕТСТВУЮЩИЕ СОЧЕТАНИЯМ РАЗЛИЧНЫХ ЗНАЧЕНИЙ ИНДЕКСОВ "ДИСТАНЦИИ ВЛАСТИ" И "ИЗБЕГАНИЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ"
I
Малая "дистанция власти" Низкий уровень "избегания неопределенности" Страны: США, Великобритания, Канада, Скандинавские страны, Нидерланды Тип организации: внутренне структурированная Модель успешно функционирующей организации:
"РЫНОК"
II
Большая "дистанция власти" Низкий уровень "избегания неопределенности" Страны: Юго-Восточной Азии Тип организации: бюрократия кадров Модель успешно функционирующей организации:
"СЕМЬЯ"
IV
III
Малая "дистанция власти" Высокий уровень "избегания неопределенности" Страны: Германия, Австрия, Финляндия, Израиль Тип организации: бюрократия деловых процессов Модель успешно функционирующей организации:
"ХОРОШО СМАЗАННАЯ МАШИНА"
Большая "дистанция власти" Высокий уровень "избегания неопределенности" Страны: латинские, средиземноморские, исламские, Япония, некоторые азиатские Тип организации: полная бюрократия Модель успешно функционирующей организации:
"ПИРАМИДА"
Хофштед вместе с другими исследователями организационных культур1. Авторы следующим образом поясняют выделенные типы организационной культуры. I. Модель "рынок": а) стремление к разрешению конфликтов путем горизонтальных переговоров; б) в названных странах, включая США, можно наблюдать тенденцию к созданию "латентно структурированных" организаций, и которых ни межличностные, ни деловые отношения между людьми жестко не прописаны, но правила уважаются и выполняются. II. Модель "семья": а) "бюрократия кадров", что означает жесткую детерминацию отношения между людьми и иерархической структурой руководства; б) прописаны только отношения между людьми, но не технологические требова1 Hofstede G. Cultures Consequences. International Differences in Work-Related Values. L: Sage, 1984. P. 216.
ния и бизнес-процессы; в) доминирует стремление к разрешению проблем путем апелляции к вышестоящим инстанциям. III. Модель "хорошо смазанная машина": а) стремление к согласию и разрешению конфликтов с помощью переговоров; стремление создать организационный тип как "бюрократию бизнес-процессов"; б) здесь более четко прописаны технологические правила, нежели правила взаимоотношений между людьми. IV. Модель "пирамида" тяготеет к бюрократизированным организациям (по типу "полной бюрократии"), где и отношения между людьми, и технологии, и бизнес-схемы (в технологических и бизнес-процессах) жестко прописаны либо в формальных правилах и законах, либо закреплены традицией. В соответствии с полученными индексами наши предприятия попадают в третий квадрант наряду с Германией, Израилем и Финляндией. Мониторинг общественного мнения
62
№ 3 (65) май-июнь 2003
Выводы. Чтобы эффективно управлять организацией или предприятием, менеджменту полезно знать специфику отечественной организационной культуры, исторически сложившейся в советские годы, а вместе с тем надо понимать ее в контексте сложных глобальных социальноэкономических процессов. Организационная культура определяет социально-психологический климат в коллективе, общепринятые социальные нормы, традиции и способы воздействия на работников. Кардинального повышения эффективности управления производством можно достичь, опираясь на сложившуюся культуру и традиции. Не стоит переоценивать и механически переносить на отечественную почву достижения западной теории и практики управления. Тем не менее не следует также переоценивать и "особость" российской культуры. тура не так уж радикально отличается от западноевропейской. По крайней мере, по отдельным универсальным параметрам, предложенным Г.Хофштедом, мы близки ряду европейских государств. Поэтому не стоит сбрасывать со счетов европейский опыт и модели организации, особенно германские, австрийские, финские, шведские и израильские. Это те страны, с которыми обнаружена определенная близость, причем не только по названным параметрам — "дистанции власти" и "избегания неопределенности", но и по другим (положение стран в пространстве культурных параметров Хофштеда см. на рис. 1—5). Они отличаются развитием активной социальной политики, оказанием социальных услуг на уровне предприятий. В Германии,
Существуют разные точки зрения на заимствование моделей корпоративного управления. Кстати, по мнению ряда авторов, американская модель, к которой первоначально стремились реформаторы, отнюдь не оптимальна. Она не совместима с реально существующими укладами постсоветской экономики, и работники не готовы к быстрому восприятию иных культурных норм и ценностей, в частности, таких, как автономность, индивидуализм. По мнению некоторых экономистов, более актуальными для России являются японская и германская модели1. Данные нашего исследования свидетельствуют о том, что российская куль1 Дементьев В.Е. Ориентиры российских реформ и зарубежный опыт // Экономическая наука современной России. 2000. № 1.
Мониторинг общественного мнения
№ 3 (65) май-июнь 2003
63
например, общепризнанной является идея о том, что социальные услуги оказываемые предприятием, не только поддерживают работников, но и являются условием успеха фирмы. В последние 20 лет на крупных предприятиях Германии сложилась довольно солидная система льгот и социальных выплат1. В целом, трудовые отношения в Германии выстраиваются по типу партнерства, экономика этой страны основана на системе детально проработанных правовых документов, в соответствии с которыми наемные работники, работодатели и государство рассматриваются как партнеры и в решении социальноэкономических задач. Признается участие работников в управлении предприятием. Во мноВишневская Н. Рынок труда в канун 21 века: Основные тенденции // Труд за рубежом. 2001. № 2.
1
гих европейских странах имеется достаточно развитое трудовое законодательство, где детально прописаны права работников, включая их участие в управлении предприятием и о защите занятости (например, шведы в ряде случаев опирались на законодательство СССР). В заключение хотелось бы сказать, что мы не ставили перед собой задачи выбрать модель для России, это сложно и требуется детальное изучение опыта других стран и российской действительности, тем более, что и указанные модели постоянно трансформируются под влиянием глобальных процессов и требований рынка. Полученные результаты дают лишь пищу для размышлений. Если и ориентироваться на "хорошо смазанную машину", то стоит подумать и об устройстве самой машины, и о смазочных материалах.
Авторы номера: Гудков Лев Дмитриевич (ВЦИОМ) Данилова Елена Николаевна (Институт социологии РАЮ Дубин Борис Владимирович (ВЦИОМ) Левада Юрий Александрович (ВЦИОМ) Леонова Анастасия Сергеевна (ВЦИОМ) Тарарухина Марина Иосифовна (Институт социологии РАН)
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
IN MEMORIAM
Умер наш коллега, Геннадий Семенович Батыгин. Мы мало работали вместе, но всегда чувствовали его присутствие в науке. Он создал и вел, пожалуй, наиболее дельный в России "Социологический журнал", был одним из основателей Московской высшей школы социальных и экономических наук, деканом факультета социологии, преподавателем, знания и культуру которого ценили студенты и коллеги. Геннадий Семенович много сделал для повышения и удержания профессионального уровня социологической дисциплины, ее методологических основ, технического оснащения, был чужд сервильности и карьеризма, стараясь по возможности очистить социальную науку от характерных для советского времени невежества, заносчивости и дилетантства. Он ценил самостоятельность и оригинальность в подходах коллег и студентов, но особенно дорожил тщательностью и добротностью исполнения. Его интересы и публикации конца 1990-х годов были связаны с историей отечественной науки в 1940-е и 1960-е годы, этикой научной работы, социологией социологического знания в России. При внешней неброскости манеры общения и работы Геннадия Батыгина, во всем, что он делал, чувствовалась определенная и личная нота. Кажется, не стремясь к этому, он стал одним из немногих членов незримого колледжа, с которыми внутренне соотносился каждый, кто в последние 15 лет сколько-нибудь серьезно работал в социологии. Этот негромкий голос был хорошо различим и оказался, как стало ясно теперь, очень важным. Странно и горько думать, что мы его больше не услышим...
Информации: результаты опросов
I. Методический комментарий к разделу "Информация" I. Настроения, мнения и оценки населения
A. Динамика (май 1994 г. — май 2003 г.) Б. Группы по полу, возрасту, образованию (март 2003 г.) B. Группы по социально-профессиональному статусу и роду занятий (март 2003 г.) Г. Группы по оценкам материального положения семьи, среднедушевому доходу, типу поселений (март 2003 г.) Д. Группы по оценкам социального и потребительского статусов респондентов (март 2003 г.) Е. Группы по оценке сложившейся ситуации, типам адаптации, по оценке перспектив на будущее (март 2003 г.) Ж. Группы по партийным предпочтениям и результатам голосования на выборах президента России в 2000 г. (март 2003 г.) 69 77 84 90 96 103 111
Информационная база мониторинга Наименование опроса Выборка Начало Окончание 1.04 19.03 Мониторинг 1993— III 3990 12.04 12.05 Мониторинг 1993 — IV 3992 Мониторинг 1 993— V 3919 17.05 16.06 1.06 11.07 Мониторинг 1993— VI 3918 Мониторинг 1993— VII 3973 10.07 9.08 1.08 31.08 Мониторинг 1993— VIII 3924 4.10 Мониторинг 1993 — IX 3981 9.09 4.10 4.11 Мониторинг 1993 — X 4001 Мониторинг 1993— XI 3959 5.12 1.11 3.01.94г. 10.12 Мониторинг 1993— XII 3933 3977 10.01 2.02 Мониторинг 1994 — I 2.04 3.03 Мониторинг 1994 — III 3776 16.04 Мониторинг 1994 — IV 2935 7.05 Мониторинг 1994 — V 12.05 30.06 2975 6.07 Мониторинг 1994 — VI 2958 3.06 1.07 15.08 Мониторинг 1994 — VII 2957 12.09 10.10 Мониторинг 1994 — IX 2959 9.12 10.11 Мониторинг 1994 — XI 2957 5.02 Мониторинг 1995 — I 1989 10.01.95г. 3.04 10.03 Мониторинг 1995 — III 1980 2550 10.05 31.05 Мониторинг 1995 — V 4.07 21.07 Мониторинг 1995 — VII 2549 Мониторинг 1995— IX 2392 10.09 1.10 12.11 6.12 Мониторинг 1995 — XI 2551 Наименование опроса Выборка Начало Окончание Мониторинг 1996—1 2426 12.01.96г. 31.01 12.03 27.03 Мониторинг 1996— III 2328 Мониторинг 1 996— V 2405 6.05 24.05 1.07 27.07 Мониторинг 1996— VII 2404 Мониторинг 1996— IX 2430 6.09 29.09 Мониторинг 1996— XI 2399 1.11 21.11 7.01.97г. 29.01 Мониторинг 1997 — I 2406 2.04 14.03 Мониторинг 1997— III 2395 Мониторинг 1997 — V 11.05 1.06 2401 27.07 Мониторинг 1997 — VII 2322 4.07 30.09 Мониторинг 1997 — IX 2407 11.09 Мониторинг 1997 — XI 2401 10.11 1.12 1.02 Мониторинг 1998 — I 2410 14.01.98г. 17.03 30.03 Мониторинг 1998— III 2408 Мониторинг 1998 — V 2407 17.05 30.05 Мониторинг 1998— VII 2407 17.07 31.07 10.05 31.05 Мониторинг 1995 — V 2550 21.07 4.07 Мониторинг 1995 — VII 2549 10.09 Мониторинг 1995 — IX 2392 1.10 6.12 12.11 Мониторинг 1995 — XI 2551 Мониторинг 1996—1 2426 12.01.96г. 31.01 12.03 27.03 Мониторинг 1996— III 2328 Мониторинг 1 996— V 6.05 24.05 2405 1.07 27.07 Мониторинг 1996— VII 2404 Мониторинг общественного мнения
66
№ 3 (65) май—июнь 2003
Информационная база мониторинга
Наименование опроса Выборка Мониторинг 1996 — IX Мониторинг 1996— XI Мониторинг 1997 — I Мониторинг 1997 — III Мониторинг 1997 — V Мониторинг 1997— VII Мониторинг 1997 — IX Мониторинг 1997— XI Мониторинг 1998 — I Мониторинг 1998— III Мониторинг 1 998— V Мониторинг 1998— VII Мониторинг 1998— IX Мониторинг 1998— XI Мониторинг 1999 — I Мониторинг 1999 — III Мониторинг 1999 — V Мониторинг 1999— VII Мониторинг 1999— IX Мониторинг 1999— XI Мониторинг 2000 — I 2430 2399 2406 2395
Начало
6.09 1.11
7.01.97г.
Окончание 29.09
Наименование опроса Выборка
Мониторинг 2000— III Мониторинг 2000— V Мониторинг 2000— VII Мониторинг 2000— IX Мониторинг 2000— XI Мониторинг 2001— I Мониторинг 2001— III Мониторинг 2001 — V Мониторинг 2001— VII Мониторинг 2001 —IX Мониторинг 2001— XI Мониторинг 2002— I Мониторинг 2002— III Мониторинг 2002— V Мониторинг 2002— VII Мониторинг 2002— IX Мониторинг 2002— XI Мониторинг 2003 — I Мониторинг 2003— III Мониторинг 2003— V 2407 2407 2409 2405 2404
Начало
Окончание
13.03
29.04 30.06 30.08
19.03
19.05 17.07 14.09 18.11 21.01 18.03
20.05 27.07
21.11 29.01
14.03 11.05
2.04 1.06
27.07 30.09
2401
2322 2407
1.11
4.01.2001 г.
4.07
11.09 10.11
14.01.98г.
2410
2409 2407 2407
01.03
02.05 05.07 30.08
2401 2410
2408 2407 2407 2408 2409 2406 2385
1.12 1.02
30.03 30.05
17.03 17.05 17.07 17.09 17.11
12.01.99г.
2414
2447
19.09 25.11
20.01.2002г.
03.11 30.12
27.02.2002г. 04.05 29.06
31.07 31.09 31.11 28.01
22.03 26.05 24.07
2106 2107 2107 2107 2106 2106 2107 2107 2107
17.03
28.05
19.07 16.09 18.11 28.01 19.03 21.05
6.03 5.05 8.07 1.09 1.11
6.01.2000г.
31.08 30.10
10.01.2003г.
2431
2407 2409 2388 2407
19.09 19.11 26.01
01.03 01.05
I. Методический комментарий к разделу "Информация"
1. Образование (вопрос: "Какое у Вас образование?"). Принятые градации: "высшее и незаконченное высшее" — высшее (окончил(а) один/два вуза — институт, университет, академию); неполное высшее (окончил(а) 3—4 курса вуза до 1991 г. или 2—3 курса после 1991 г.; колледж, дающий диплом о неполном высшем образовании); "среднее и среднее специальное" — общее полное среднее (окончил(а) школу, лицей, гимназию; профессионально-техническое с полным средним образованием (ПТУ, СПТУ, дающие среднее образование); среднее специальное образование (окончил(а) техникум, военное, педагогическое, медицинское училище, колледж — кроме тех, которые дают диплом о неполном высшем образовании); "ниже среднего" — общее начальное или неполное среднее; профессионально-техническое с неполным средним образованием (ФЗУ, ПТУ, РУ, СПТУ, не дающие среднего образования). Мониторинг общественного мнения 2. Социально-профессиональный статус и род занятий1 (вопросы: "К какой группе работников Вы себя относите, если говорить об основном месте работы?" и (для неработающих) "Каково Ваше основное занятие?"). Принятые градации: "руководители" — руководитель, главный специалист предприятия, организации, органа управления, включая руководителей и главных специалистов сельскохозяйственных предприятий; руководитель структурного подразделения предприятия, организации (отдела, цеха, лаборатории), включая руководителей отделений сельскохозяйственных предприятий;
Группа по этому признаку сформирована без учета военнослу жащих в армии, органах внутренних дел, включая милицию, орга нах безопасности (1,4%); а также тех респондентов, у которых социально-профессиональный статус и род занятий соответствуют позиции "другое" в соответствующих вопросах (0,4%).
1
№ 3 (65) май-июнь 2003
67
"специалисты" — специалист (должность предполагает высшее или среднее специальное образование, в том числе офицеры); "служащие" — служащий из числа технического или обслуживающего персонала; "квалифицированные рабочие" — квалифицированный рабочий (кроме сельского хозяйства); квалифицированный рабочий в сельском хозяйстве; "неквалифицированные рабочие" — неквалифицированный рабочий (кроме сельского хозяйства); неквалифицированный рабочий в сельском хозяйстве; "учащиеся" — те, кто обучается на дневном отделении техникума, училища, вуза, ПТУ, в средней школе; "пенсионеры" — те, кто находится на пенсии по выслуге, по возрасту; на пенсии по инвалидности; "домохозяйки" — те, кто ведет домашнее хозяйство, находится в отпуске по беременности, по уходу за ребенком; "безработные" — те, кто не работает и ищет работу, не работает и не ищет работу. 3. Тип поселений (кодируется организаторами опроса в соответствии с маршрутными листами интервьюеров). "Москва и С.-Петербург"; "большие города" — все города с населением от 500 тыс. человек и более, за исключением Москвы и С.-Петербурга; "средние города" — города с населением от 100 тыс. до 500 тыс. человек; "малые города" — города и поселки городского типа с населением до 100 тыс. человек; "села". 4. Среднедушевой доход1 (вопросы: "Подсчитайте, пожалуйста, каким был общий доход всех членов Вашей семьи, проживающих вместе с Вами, в прошлом месяце?" и "Сколько всего в семье человек, проживающих вместе с Вами и ведущих общее хозяйство, включая Вас самих, всех детей и временно отсутствующих?"). Группировка производится по показателю отношения значения ответа на первый вопрос к значению ответа на второй вопрос.
Принятые градации месячного дохода в расчете на одного члена домохозяйства: "низкий" — 20% респондентов с самыми низкими доходами" (до 790 руб.)1; "средний" — 60% респондентов со средними доходами (790-2000 руб.)2; "высокий" — 20% респондентов с самыми высокими доходами (более 2000 руб.)3. Кроме того, начиная с января 2002 г. мы уточняем процедуру взвешивания данных исследования "Мониторинг". Программа взвешивания выводит сейчас сумму весовых коэффициентов не на 2407 (число, равное общему объему выборки, включающему собственно национальную выборку "Мониторинга" 2107 человек и "флюс" по Москве 300 человек), а на число, равное объему национальной выборки (2107, иногда больше, иногда меньше, — с точностью до соблюдения запланированной выборки). Это означает, что сейчас среднее значение весовых коэффициентов интервью, взятых за пределами Москвы, составляет ровно 1,0000 (а не 1,14^24 = 2407/2107, как ранее), а среднее значение весовых коэффициентов интервью, взятых в Москве, составляет 0,3007 (общая выборка по Москве 429/доля Москвы в национальной выборке 120), а не 0,3435, как ранее. Весовые коэффициенты всех интервью умножаются сейчас, по сравнению с прошлой процедурой взвешивания, на дополнительный постоянный коэффициент 0,8573 (2107/2407). Введение этого коэффициента никак не влияет на характер распределений ответов по взвешенным данным ни в целом по выборке, ни по отдельным подгруппам. Это позволяет лишь более точно оценить абсолютные размеры этих подгрупп, которые даются в подзаголовках таблиц, и соответственно, размер статистической ошибки .выборки, которая должна рассчитываться исходя из размера национальной выборки 2107 человек, а не из общего размера выборки 2407 человек. При этом статистическая ошибка данных по Москве, если они даются в таблицах отдельной группой, может рассчитываться исходя из общего размера выборки по Москве — 429 человек.
Группа по этому признаку сформирована без учета респондентов, не давших ответ на вопрос о доходах семьи за прошлый месяц (8,8%).
1
1
• 2 ' 3 Данные за март 2003 г.
68
№ 3 (65) май-июнь 2003
Мониторинг общественного мнения
List of Questions for the General Population
9. What could you say about your mood in the recent days? 1) Excellent mood; 2) Normal, calm condition; 3) I experience strain, irritation; 4) I feel fear, distress; 5) Difficult to answer. (69,77,84,90,96,103,111) 9a. Speaking in general to what extent are you satisfied with the life you are leading now? 1) Quite satisfied; 2) Mainly satisfied; 3) Partly satisfied, partly not; 4) Mainly not satisfied; 5) Not satisfied at all; 6) Difficult to answer. (77, 84, 90, 96,103,111) 10. How would you evaluate the financial position of your family at present? 1 )Very good; 2) Good; 3) Average; 4) Bad; 5) Very bad; 6) Difficult to answer. (69,77, 84, 90,96,103,111) 11. How would you evaluate the economic situation in your town, rural district? 1) Good; 2) Average; 3) Bad; 4) Very bad; 5) Difficult to answer. (70, 77, 84, 90, 96,104,111) 12. How would you evaluate the economic situation in Russia? 1) Good; 2) Average; 3) Bad; 4) Very bad; 5) Difficult to answer. (70, 77, 84, 90, 97,104,111) 13. What do you think, which of the statements given below describes better the situation having been developed? 1) Everything is not so bad and it's possible to live; 2) Life is difficult but it's possible to bear it; 3) It's impossible to bear our disastrous situation any longer; 4) Difficult to answer. (70,78,84,90,97,104,112) 13А. What do you think, will you (your family) live better or worse then now in a year? 1) Better to a great extent; 2) Somewhat better; 3) The same matter as now; 4) Somewhat worse; 5) Worse to a great extent; 6) Difficult to answer. (71, 78, 85, 91, 97,104,112) 13B. Which of the following statements most exactly describes your attitude to the present life? 1) "I simply can't adapt to the present life"; 2) "I've got accustomed to the fact that I had to refuse from customary way of life, to live, limiting myself in great and small"; 3) I have to "spin", seize upon any opportunity to earn only to provide a tolerable life for my family and me"; 4) "I succeeded in using new opportunities to achieve more in life"; 5) "I live in the same way as before: nothing has particularly changed for me in the recent years"; 6) Difficult to answer. (71, 78, 85, 91, 97,105,112) 14. What do you think, market reforms should be continued now or ceased? 1) Market reforms should be continued; 2) Market reforms should be ceased; 3) I don't know, it's difficult to answer. (71,78,85,91,97,105,112) 19. How would you evaluate the political situation in Russia in general? 1) Safe, good; 2) Calm; 3) Strained; 4) Critical, explosive; 5) Difficult to answer. (71, 78, 85, 91, 97,105,113) 20. Generally speaking, how much are you now satisfied with your life? 1) Quite satisfied; 2) Rather satisfied; 3) Partly satisfied, partly not; 4) Rather unsatisfied; 5) Not satisfied at all; 6) Don't know. (77) 22. What do you think, will our life improve more or less during the coming year or there will be no improvement? 1) Will improve; 2) There will be no improvement; 3) Difficult to answer. (72,78,85,91,97,105,113) 25. Name 5 or 6 political figures that you trust most of all. 1) Sergey Glaziev; 2) Vladimir Zhirinovsky; 3) Gennady Zyuganov; 4) Igor Ivanov; 5) Mikhail Kasyanov; 6) Yury Luzhkov; 7) Valentina Matviyenko; 8) Boris Nemtsov; 9) Yevgeny Primakov; 10) Vladimir Putin; 11) Gennady Seleznev; 12) Aman Tuleev; 13) Irina Khakamada; 14) Sergey Shoigoo; 15) Grigory Yavlinsky; 16) Nobody; 17) Difficult to answer. (79,85,91,98,105,113) 25*. Name 5 or 6 political figures that you trust most of all. 1) Vladimir Zhirinovsky; 2) Gennady Zyuganov; 3) Igor Ivanov; 4) Sergey Ivanov; 5) Mikhail Kasyanov; 6) Yury Luzhkov; 7) Valentina Matviyenko; 8) Boris Nemtsov; 9) Yevgeny Primakov; 10) Vladimir Putin; 11) Gennady Seleznev; 12) Aman Tuleev; 13) Irina Khakamada; 14) Sergey Shoigoo; 15) Grigory Yavlinsky; 16) Nobody; 17) Difficult to answer. (73) 26. How would you evaluate from 1 to 10 the activity of V.Putin as the President of Russia? (79,85,91,98,105,113) 26*. How would you rate on a scale from 1 to 10 the performance of Boris Yeltsin as Russia's president/Vladimir Putin as acting president/Vladimir Putin as Russia's president? Average on the scale: (73) 27. How would you evaluate from 1 to 10 the activity of M.Kasyanov, the first deputy chairman of the minister cabinet? (79, 86, 92, 98,106,113) 27*. How would you rate on a scale from 1 to 10 the performance of the chairman of the federal government? Average on the scale: (73) 28. What do you think, what awaits Russia in the nearest months in the political life? 1) Considerable improvement of the situation; 2) Some improvement of the situation; 3) Some change of the situation to the worse; 4) Considerable change of the situation to the worse; 5) Difficult to answer. (73, 79,86, 92, 98,106,113) 29. What do you think, what awaits Russia in the nearest months in the economic life? 1) Considerable improvement of the situation; 2) Some improvement of the situation; 3) Some change of the situation to the worse; 4) Considerable change of the situation to the worse; 5) Difficult to answer. (73,79,86,92,98,106,113) 116 № 3 (65) май-июнь 2003 Мониторинг общественного мнения
29аа. То what extent do you think Russia's President is trustworthy? 1) quite trustworthy; 2) Not quite trustworthy; 3) Not trustworthy at all; 4) Don't know. (79, 86,92, 99,106,113) 29ab. To what extent do you think the parliament (the Federal Assembly of Russian Federation) is trustworthy? 1) Is well worthy of trust; 2) Not quite worthy of trust; 3) Not trustworthy at all; 4) Don't know. (79,86, 92,99,106,113) 29ac. To what extent do you think Russia's government is trustworthy? 1) Is well worthy of trust; 2) Not quite trustworthy; 3) Not trustworthy at all; 4) Don't know, (80, 86, 92, 99,107,114) 29ad. To what extent do you think your regional (republican) government bodies are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 86,92, 99,107,114) 29ae. To what extent do you think your local (town, area) government bodies are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 86,92, 99,107,114) 29af. To what extent do you think the army is reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 87, 93, 99,107,114) 29ag. To what extent do you think the State security services are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 87, 93, 99,107,115) 29ah. To what extent do you think the militia is reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 87, 93,100,107,115) 29ai.To what extent do you think the trade unions are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (81, 87,93,100,107,115) 29aj. To what extent do you think church, religious institutions are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (81, 87, 93,100,108,115) 29ak. To what extent do you think the press, radio, television are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don" know. (81, 87, 93,100,108,115) 29al. To what extent, in your opinion, the political parties are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (80, 87, 93, 99,107,114) 29an. To what extent do you think the court, procurator's office are reliable? 1) Quite reliable; 2) Not quite reliable; 3) Not reliable at all; 4) Don't know. (81, 87,93,100,107,115) 29ao.To what extent do you think the Federation council of Federal Assembly of Russian Federation is trustworthy? 1) Is well worthy of trust; 2) Not quite worthy of trust; 3) Not trustworthy at all; 4) Don't know. (79,86,92,99,106,114) 29ap. To what extent do you think the Public prosecutor's office is trustworthy? 1) Is well worthy of trust; 2) Not quite worthy of trust; 3) Not trustworthy at all; 4) Don't know. (80, 87, 93, 99,107,114) 31. What do you think, which of the parties and associations existing now in Russia expresses the interests of people like you to the greatest extent? 1) "The Women of Russia"; 2) "Yabloko"; 3) "Yedinaya Rossiya"; 4) LDPR; 5) KPRF; 6) "The Union of Right Powers"; 7) No party expresses the interests of people like me; 8) Difficult to answer. (74, 81,87, 93,100,108) 32. What do you think, to what extent mass violence of the population against the decrease of the living standard and for the defense of their rights is possible now in your town/rural district? 1) Quite possible; 2) Hardly possible; 3) I don't know, difficult to answer. (81, 88, 93,101,108) 32*. How possible are now in your town/rural area mass actions of people against the price increase and decline in standards of living? 1) Quite possible; 2) Little probable; 3) Don't know. (74) 33. If such rallies and protest demonstrations happen, will you personally take part in them? 1) Most probably yes; 2) Most probably no; 3) Don't know. (81, 88, 94,101,108) 33*. If rallies and protest demonstrations against the price increase and decline in standards of living happen, will you personally take part in them? 1) Most probably yes; 2) Most probably no; 3) Don't know. (74) 33c. Is the protest movement with political demands possible in your town/rural district? 1) Quite possible; 2) Hardly possible; 3) I don't know, difficult to answer. (81, 88, 94,101,109) 33c*. How probable are in your town/rural area protest actions (demonstrations, rallies, strikes) with political claims of the President or the Federal government resignation? 1) Quite probable; 2) Hardly probable; 3) Don't know. (74) 35. How much money does your family need now per capita month to lead a normal, to your idea, life? (76, 83,89,95,102,110,117) 37. The income that would provide in respondent's opinion the "the minimum living standard"? (76, 83, 89,95,102,110,117) 42. To speak of the major purchases for the family (such as furniture, refrigerator, household electronics, TV set) do you think this is on the whole a good or a bad time now for such purchases? 1) Good; 2) Neither good nor bad; 3) Bad; 4) Difficult to answer. (75, 82, 89,95,101,109) Мониторинг общественного мнения № 3 (65) май-июнь 2003 117
43. To speak in general, do you think this is a bad or a good time now to save up money? 1) Good; 2) Neither good nor bad; 3) Bad; 4) Difficult to answer. (75, 82, 89, 95,102,109) L15. How has the financial situation of your family changed during the last year? 1) Rather improved; 2) Remained the same; 3) Rather got worse; 4) Difficult to answer. (74, 82,88, 94,101,109) L16. How do you think the financial situation of your family will change in the nearest year? 1) Rather will improve; 2) Will remain the same; 3) Rather will get worse; 4) Difficult to answer. (74,82,88,94,101,109) L33. Which of the following population groups would you rather ascribe yourself to? 1) We hardly make both ends meet, there is not enough money even for food; 2) There is enough money for food but clothes buying causes serious difficulties; 3) There is enough money for food and clothes but buying the durable goods (TV-set, refrigerator, etc.) is difficult for us; 4) We can easily buy durable goods. To buy really expensive things is difficult for us; 5) We can afford rather expensive purchases apartments, dacha and many others. (72,81,88,94,101,109) L88. To speak of the economical situation of the country on the whole, do you think the following 12 months will be a good or a bad time for the country economy? 1) Good; 2) Good, but not in everything; 3) Neither good, nor bad; 4) Bad, but not in everything; 5) Bad; 6) Difficult to answer. (75,82,88,94,101,109) L88a. To speak of the following five years, will they be a good or a bad time for the country economy? 1) Good; 2) Neither good nor bad; 3) Bad; 4) Difficult to answer. (75, 82, 89, 94,101,109) LL10. What do you think, since what average monthly money income per capita a family may be considered a rich one? (76, 83, 89, 95,102,110,117) LL11. What do you think, with what average monthly money income at the rate for one person a family may be considered poor one? (76, 83, 89, 95,102,110,117) 01 f. What stratum of the society would you rather ascribe yourself to? 1) To the lowest one; 2) To the workers; 3) To the lowest part of the middle stratum; 4) To the middle part of the middle strata; 5) To the higher stratum; 6) Difficult to answer. (70, 77, 84, 90, 96,105,111) 06+010. General respondent's earnings during the last month. (76, 83, 89, 95,102,110,117) 06. How much money did you personally earn for primary work during the last month? (76, 83, 89, 95,102, 110,117) 010. How much money did you personally earn for extra work during the last month? (76,83,89,95,102,110,117) 025:5. Average per capita income: (76, 83, 89, 95,102,110,117) 029. What mark on the scale from 1 to 10 wouls you give to your position in the society? (1 — high; 10 — low)? (75)