Пресс-выпуски

Международные отношения

Общественное мнение и опросы общественного мнения в условиях авторитаризма и патриотической мобилизации. Возможные механизмы искажения результатов. Патриотическая консолидация 2014 года: реальность, иллюзия, аномалия или новая норма (долговременный тренд)? Антизападнические настроения в России: их масштабы, причины, глубина. Экономическая ситуация и политические предпочтения: сценарии для 2015 года. Эти вопросы обсуждались в Фонде «Либеральная миссия» в ходе очередного ситуационного анализа. В разговоре приняли участие эксперты Денис Волков, Владимир Гимпельсон, Лев Гудков, Михаил Дмитриев, Алексей Захаров, Алексей Макаркин, Евгений Ясин. Вел обсуждение политолог, ведущий научный сотрудник Института экономической политики (Институт Гайдара) Кирилл Рогов.

ЧАСТЬ 1.

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ В УСЛОВИЯХ АВТОРИТАРИЗМА И ПАТРИОТИЧЕСКОЙ МОБИЛИЗАЦИИ

Кирилл РОГОВ (ведущий сотрудник Института экономической политики):

Мы сегодня обсуждаем два блока вопросов. В самом общем виде вопрос первого блока может быть сформулирован так: замеры общественного мнения в условиях демократии и авторитаризма – стоит ли нам понимать их результаты одинаковым образом? В нормальной ситуации опросы показывают нам, какие позиции в отношении общественной повестки пользуются наибольшей поддержкой населения. В условиях авторитаризма сама повестка искажена, а люди часто находятся под тем или иным давлением.

Социологи не раз обсуждали проблему «смещения» предпочтений в социологических данных в условиях политически несвободных обществ. Это и «фальсификация предпочтений» Тимура Курана, и «спираль молчания» Элизабет Ноэль-Нойман, и «смещение одобряемости» (desirability bias, смещение в направлении социально одобряемого ответа), и «эффект сверх-большинства».

Осенью 2013 г. экспертное сообщество столкнулось с данными, указывающими на наличие «сдвига»: итоги контролируемого голосования на выборах мэра Москвы разошлись с данными социологически опросов. И непредсказанность демократического всплеска 2011 – 2012 гг., и противоположного характера аномалии динамики общественного мнения на протяжении 2014 г., кажется, вновь ставят вопрос об особенностях измерения предпочтений в условиях ненормальности информационного фона и политического давления.

Я вижу здесь целый круг именно методологических и концептуальных вопросов.

 

Алексей ЗАХАРОВ (доцент НИУ ВШЭ):

«Проблемы искажения социологических данных известны мировой науке, и решать их можно и нужно»

Я хочу, с одной стороны, поделиться своим достаточно ограниченным опытом, а с другой стороны моим пониманием того, какие методы используются в аналогичных ситуациях. Любые вопросы, связанные с политическими предпочтениями, являются сейчас вопросами чувствительными, и тут нужен особый подход.

Есть, например, методики изучения девиантного поведения социологическими методами. Понятно, что на вопрос: «Был ли у вас контакт с малолетним несовершеннолетним партнером?» и на другие подобные вопросы люди будут отвечать отрицательно. Чтобы оценить масштаб явления, используются другие методы. Можно разбить людей на две группы и одной группе задать вопрос: «Сколькими из перечисленных здесь четырех вещей вы занимались?», включив чувствительный вариант ответа, а другой группе задать вопрос: «Сколькими из перечисленных трех вещей вы занимались?», не включая этот пункт. Тогда можно, посмотрев на разницу, оценить процент людей, который этим занимался.

Второй проблемный вопрос практически везде – это явка на выборы. Когда людей спрашивают, были они на выборах, достаточно большой процент врет, что были. Большое значение имеет порядок вопросов. Я занимаюсь экспериментальной экономикой, там тоже людям перед экспериментом и после эксперимента дают заполнить анкету. И золотым стандартом считается, что нужно для разных групп менять порядок вопросов, чтобы отловить эффект порядка. Проблемы с искажением предпочтений есть, и известны мировой науке, и есть способы их решения.

Из моего достаточно ограниченного опыта проведения социологических опросов во время избирательной кампании могу сказать, что есть четкое ощущение: очень важны возраст, гендерная принадлежность и мотивация интервьюеров. Если контролировать возраст и пол интервьюеров, можно получать значительно различающиеся результаты. Например, женщины женщинам с большей вероятностью отвечали, что они будут голосовать за Собянина, женщины мужчинам об этом говорили с меньшей вероятностью. Не могу утверждать, что распределение по группам у нас было экзогенным, но наивный статистический анализ позволяет делать такие гипотезы. В тех опросах, которые сейчас проводятся, вполне возможно смещение, и с этим можно и нужно бороться.

Алексей МАКАРКИН (первый вице-президент Центра политических технологий):

«Человеку некомфортно быть в меньшинстве, среди проигравших, и это одно из объяснений меняющихся предпочтений»

Мы проводили исследования, и получается, что за Собянина, по состоянию на весну 2014 г., голосовало 70% москвичей. И это неудивительно: человеку некомфортно быть в меньшинстве, быть среди проигравших, его подсознательно тянет к большинству. Даже если спросят не про Крым, а только про то, как он голосовал в прошлом. В итоге человек, чувствуя, что он в меньшинстве, старается скрыться, мимикрировать. Я не думаю, что у него есть какие-то реальные страхи. Это просто нежелание быть в меньшинстве, быть в оппозиции.

В избирательной кампании 2013 года первоначальные опросы были адекватны: у Навального был низкий рейтинг. Но он стал ходить по дворам, и в результате переломил ситуацию. Заработало «сарафанное радио»: выяснилось, что он не радикал, не фашист, правильные вещи говорит. Человек сталкивается с тем, что образ, который ему предлагали, и тот, который он видит в реальности, разные, и меняет точку зрения. Навальный вытянул эту кампанию на себе и получил в разы больше голосов.

В заключение хочу сказать, что ни те люди, которые сейчас декларируют, что они поддерживают  власть, ни те, которые  голосовали за Навального, не готовы отстаивать свои предпочтения. Огромная часть электората Навального ушла к большинству.  И хотя сейчас народ хочет идти на улицу, но это явное меньшинство по сравнению с тем количеством избирателей, которые за Навального проголосовало год назад. Но и те люди, которые сейчас присоединились к большинству, тоже не готовы сражаться. Они с большинством. Завтра будет другое большинство, они будут с ним.

Владимир ГИМПЕЛЬСОН (профессор НИУ ВШЭ):

«Нужно знать не только то, кто отвечает и ответил на наши вопросы, но и то, кто на них не отвечает и не ответил»

        От чего зависит точность фиксации социологами мнений людей? От того, какие вопросы мы задаем, в каком контексте мы их задаем, какая у нас выборка, нет ли смещения выборки. Но даже если выборка выстроена очень хорошо, то многое зависит от того, как мы эту выборку практически реализуем. На этом этапе может также появиться сильное смещение.  

Когда Навальный получил гораздо больше голосов, чем ожидали, это у многих вызвало вопросы. У меня родилась такая гипотеза: в силу разных обстоятельств, которые я могу пояснить более подробно, выборка смещена в пользу малодоходных и менее активных групп. Это смещение может иметь разную природу (и в силу того, что мы ее строим не идеально, и в силу того, что формируем ее не идеально). Если это смещение в силу определенных обстоятельств совпадает со смещением, возникающим вследствие неучастия отдельных групп в голосовании, то у нас два смещения примерно одинаковы и не искажают результаты. Здесь опрашиваются социологами и голосуют на выборах те же группы, их поведение в отношении опросов совпадает с их поведением на выборах.

Но если мы значимо недобираем в опросах наиболее динамичные городские группы, которые обычно не участвуют, но в определенной ситуации могут мобилизоваться и прийти на выборы, то мы получим серьезное смещение. В опросах такие избиратели по-прежнему не видны, но на выборы пришли и голосуют. Тогда мы видим выброс, который никакой опрос не видел и не мог видеть. Может быть, это временная ситуация, но в плане аналитического инструментария наши «очки» в итоге не видят всего горизонта. Они видят только его кусок. Вдруг из-за горизонта кто-то вылезает, что-то делает, но мы его не видели. Эту гипотезу довольно сложно проверить. Для этого нужно знать не только, кто отвечает, но и кто не отвечает на вопросы.

Еще одна простейшая вещь. Если где-нибудь в городе Н. для того, чтобы опросить десять человек, нам нужны в списке для интервьюирования двенадцать человек (две возможные замены), то в Москве, возможно, их требуется двадцать или тридцать. Кого-то нет дома, кто-то не открывает дверь, кто-то не хочет отвечать и т.п. Это означает, что, когда мы начинаем заменять «отказников», ориентируясь на тождество наблюдаемых характеристик, мы, возможно, начинаем отбирать и исключать людей с другими ненаблюдаемыми характеристиками. Возникает проблема самоотбора (self-selectionproblem), которая делает выборку непредставительной по отношению к совокупности голосующих.

Вторая проблема, которая мне кажется важной, это методы анализа. У меня такое ощущение, что весь анализ идет по поверхности, он достаточен с точки зрения задачи анализа общественного мнения, но для более глубокого анализа нет ни сил, ни времени. Но если глубоко залезть в эти данные, применить разные современные статистические методы, которые учитывают и эндогенность, и самоотбор, возможно, такая аналитика даст интересные результаты.

Третье соображение: нужны дополнительные эксперименты. Я вспомнил работы Даниэля Канемана о поведенческой экономике: люди реагируют интуитивно и эвристически, потому что это проще, но если людей заставить думать мозгами, то есть по «системе 2», то выводы могут быть существенно иными. Когда мы спрашиваем людей, как они относятся к присоединению Крыма, то все в восторге. Но мы при этом не показываем «ценник». А если нацепить «ценник», то какой будет ответ?

Михаил ДМИТРИЕВ (президент Хозяйственного партнерства  «Новый экономический рост»):

«За год под влиянием символических событий усилились и закрепились в общественном мнении элементы тоталитарного сознания»

Если говорить о проблеме внешнего давления на мнение индивида, то пока, на мой взгляд, его не стоит преувеличивать. Авторитаризм, в котором мы живем, еще не авторитаризм тоталитарного типа, где даже для рядового индивида наличие иного мнения означает физическую угрозу. У нас, хотя такого рода угрозы есть для ярких лидеров оппозиции, общественных критиков властей, экзистенциальной угрозы для рядового человека нет. Страх пострадать за свое мнение, высказанное в социологическом опросе, пока не слишком велик. Мы только что провели раунд опросов в фокус-группах и видим, что этого страха практически нет. Люди высказывают разные мнения по поводу Путина, Украины, внешней политики достаточно свободно.

Что, на мой взгляд, по-настоящему воздействовало на мнение индивидов в течение первого полугодия 2014 года – это большое символическое значение внешнеполитических событий. Прежде всего, большое символическое значение Крыма. И, безусловно, такая самоцензура была. Высказывать иное, чем официальное, мнение по поводу Крыма большинство людей считало непатриотичным. Эти ограничения явно проявлялись в опросах. В любом случае, это скорее самоцензура под влиянием большого символического значения определенных событий, по которым индивид не может себе позволить иметь другое мнение.

В ситуации с Собяниным наиболее существенные искажения привнесла не самоцензура респондентов, потому что Собянин не настолько символическая фигура и выборы мэра Москвы не настолько символическое событие. Гораздо более значимым был результат разного уровня явки сторонников и противников Собянина. Этот пример не стоит рассматривать как пример самоцензуры и давления большинства. Но в течение 2014 года под влиянием символических «патриотических» событий элементы тоталитарного сознания все-таки закрепились сильнее. Давление общего мнения окружающих стало весить больше, чем год назад.

Сейчас, когда мы вступили в полосу кризиса, это давление начнет работать в другую сторону. Примерно так, как это происходило в Советском Союзе в конце 1970-х, когда по каким-то идеологическим вопросам (тогда тоже была проблема Олимпиады, санкций) американцев снова стали воспринимать как серьезных врагов. Однако относительно экономики сложился всеобщий консенсус: всё, что говорят из телевизора, всё, что говорят вожди, – это неправда. Про экономику рассказывали в основном анекдоты. Это «всё плохо» тоже было мнением большинства.

Конформизм по отношению к критическому взгляду окружающих на советскую экономику тоже был довольно развит, людей приучили к конформизму по отношению к мнению большинства. Сейчас я вижу, что такого рода эффект конформизма, когда люди видят, что все вокруг них встревожены кризисом, и начинают негативно оценивать экономическую ситуацию, начинает деформировать настроения.

Где в фокус-группах это проявилось? Люди начисто забыли о том, что после кризиса 2009 года был серьезный подъем, сопровождавшийся повышением уровня жизни. В период между двумя кризисами уровень жизни вырос больше чем на 20%. Пиковым годом благополучия в России был не 2008-й, а 2013 год. Сближение с Америкой по ВВП на душу населения тоже было максимальным в 2012–2013 годах. Но в последних фокус-группах люди сплошь и рядом говорят, что с 2008 года мы живем в непрерывном кризисе, за это отвечают власти, никаких перспектив развития нет. Это уже похоже на консенсус.

Судя по всему, потенциал переключения давления большинства с провластного мнения в связи с присоединением Крыма на позицию критического отношения к власти в связи с экономическими трудностями довольно значителен. Во многом ситуация подогрета предшествующим резким перекосом, когда большинство разделяло единую позицию во внешнеполитических вопросах. Точно так же это большинство может переключиться и на критическое отношение к ситуации в сфере экономики.

Кирилл РОГОВ:

Я хочу сказать, возвращаясь к первой теоретической части, что у «Левада–Центра» есть периодические опросы, выявляющие то, насколько люди считают для себя опасным отвечать социологам. Там прослеживается динамика, которая свидетельствует, что этот фактор возрастает. Ваш центральный тезис заключается в том, что люди говорят достаточно свободно, но несвобода концентрируется в особых зонах, символически очень нагруженных.

Михаил ДМИТРИЕВ:

Существует не столько давление властей, сколько акцентированное властями внимание к символическому значению событий. Экономический кризис как таковой не является символическим событием. Но в декабрьском обследовании мы видим, что в общественном мнении происходит переключение внимания большинства людей с внешней политики на экономический кризис. И такое переключение внимания тоже может оказаться гипертрофированным.

Евгений ЯСИН (научный руководитель НИУ ВШЭ, президент Фонда «Либеральная миссия»):

«Влияние элиты, влияние заинтересованных групп, которые хотят воздействовать на широкие массы, со временем может сыграть важную роль»

Изучение общественного мнения путем опросов – общепринятая в мире практика. Но, думаю, из таких данных мы вряд ли узнаем, как будут разворачиваться общественные события. Особенно на коротком временном периоде. Когда общество заражено настроением общей подавленности, массовых выступлений, скорее всего, можно не ждать. Люди мирятся с тем, что происходит и какие принимаются меры наверху. Тем не менее, сомневаюсь, чтобы даже при относительно совершенной методике социологи смогли бы предсказать, каким будет дальнейшее развитие событий, как поведут себя люди.  

Изменение общественных отношений бывает разных калибров. Одобрение того факта, что «Крым наш», это очень устойчивое мнение. Потери, связанные с утратой империи и ощущения величия России, в широких массах очень глубоко переживаются. Вместе с тем вывести людей на улицы по причине экономического кризиса тоже не удастся. В целом, я не думаю, что общественное мнение оказывает пока серьезное влияние на ход событий. Здесь более существенно влияние элиты, элитных групп, – в том числе и для формирования общественного мнения. Вот это влияние, исходящие от заинтересованных групп, от людей, которые хотят воздействовать на широкие массы, со временем может сыграть важную роль.

Денис ВОЛКОВ (сотрудник Левада-Центра):

«Опросы общественного мнения почти никак не влияют на само общественное мнение»

 Если отталкиваться от повестки нашего обсуждения, мне кажется, что в моделях, которые тут перечислены («фальсификация предпочтений» Тимура Курана, «спираль молчания» Ноэль-Нойман, и «смещение одобряемости», и «эффект сверхбольшинства» Кирилла Рогова), есть серьезные различия. Важно, что есть электоральное болото, люди без определенных предпочтений, которые и склоняются обычно в сторону большинства.

Тимур Куран, проводя разделение между «public» и «private» предпочтениями людей, не ставит под сомнение результаты опросов в авторитарных режимах. Даже наоборот, строит на их результатах свою теорию: он указывает, что в какой-то момент, когда равновесие оказывается нарушено, изменения могут происходить очень быстро.

Если говорить о выборах московского мэра в 2013 году, то они показали, насколько отличается такая кампания от ситуации отсутствия альтернативы. Во второй ситуации результаты опросов, проведенных за месяц до выборов, показывают то же, что и в день выборов. Когда альтернатива есть, то, как мы видели, произошла мобилизация. И тут данные опросов за две недели и накануне будут отличаться серьезно. Телефонные опросы, которые проводились ежедневно до дня голосования, аккуратно показывали рост рейтинга Навального и падение рейтинга Собянина.

По моему мнению, слишком большое значение придается влиянию на общественное мнение результатов опросов. Я разговаривал с американскими социологами, которые работают в избирательных кампаниях, и они тоже говорят, что опросы общественного мнения почти не влияют на само общественное мнение. Мне кажется, активисты и некоторые эксперты вменяют большинству населения ценности активного меньшинства (которое понимает ценность голосования, хочет изменений). Большинству это все не очень интересно. И получается, что сначала большинству вменяются эти ценности, потом на основании этого от большинства ожидают некоторых (протестных) действий, а когда этого не случается, активисты обижаются и на само большинство, и на опросы общественного мнения.

Изменения в общественном мнении не объясняются страхом, даже если он есть. Одно дело, когда за пять лет количество тех, кто говорит «мало ли что может быть», растет. Но люди в конце опроса, в конце анкеты дают свои данные и телефон, чтобы потом мы могли проконтролировать факт проведения опроса. Искать объяснение надо в других механизмах, в других институтах, которые не только приводят к росту рейтинга, но и обеспечивают высокие показатели на протяжении нескольких месяцев.

Лев ГУДКОВ (директор «Левада-Центра»):

«Характером наших знаний о происходящем нередко управляют собственные иллюзии или предпочтения, и кто-то, исходя из этого, ошибочно пытается оценивать результаты социологических замеров»

В случае с Навальным, на мой взгляд, нет какой-либо ошибки в диагностике социологов. Данные Коневой вполне точно описывают кривую роста поддержки, дело было лишь в многократном повторении замеров и анализе той части избирателей, которыми его электорат прирастал. Мы же сделали всего два замера и показали довольно точный расклад.

Наш опрос показал, что за Навального готовы голосовать 18% москвичей при первоначальной явке (это примерно 600 тысяч избирателей), а он получил 27%. За счет чего? За счет снижения явки. Но эти 27% – в абсолютных числах всё те же 630 или 650 тысяч избирателей, если я правильно помню. Из-за изменившихся условий голосования мотивация прихода у разных категорий была совершенно разная. Но учесть эти изменения в обстановке выборов можно только при регулярных и частых замерах.

Другое дело интерпретация и анализ данных. Они очень различались у разных центров: прокремлевские переоценили административный ресурс. Наши проблемы были связаны главным образом с отсутствием финансирования. Известно, что повышение точности прогноза на 1–2% увеличивает затраты на порядок.

Вопросы, которые сегодня поставлены, несомненно, важны. И нами, и западными социологами эти трудности обсуждаются. Но общественная солидарность и ответственность граждан в плоскости понимания значимости опросов общественного мнения падает во многих странах. У нас она упала очень сильно, если сравнивать с 1990-ми. Но в целом это технические вопросы, которые можно обсуждать и решать, а не теоретические, не концептуальные.

Поэтому я не согласен с самой постановкой вопроса, и мне кажется важным подчеркнуть это. Речь не может идти о том, что действуют какие-то механизмы «искажения общественного мнения», «аномалии динамики», «фальсификации», «неискренности респондента» и прочее. В предложенной постановке вопроса содержится ложная посылка, что есть некое объективноеобщественное мнение, которого замеры не показывают.

Постулируется,  что есть некоторая реальность, которую мы можем помимо или вне замеров ухватить. «Реальность общественных мнений» – это не более чем методологический регулятив, или направляющая, определяющая отбор методических средств для исследования, познавательная идея, а не объект исследования, существующий вне средств сбора данных или, точнее, средств описания и измерения.

Иначе говоря, полагая, что мы имеем дело с искажениями в социологических замерах (а не с выбором неадекватных инструментов), мы одновременно априорно полагаем, что изучаемое поле наделено такими-то и такими-то характеристиками, которые наш инструмент не фиксирует. А откуда это известно? Таким образом, имеет место вменение объекту каких-то идеологических или ценностных качеств, которые «верифицируют» и  подтверждают «правильность» и «объективность» полученных данных. Наши иллюзии или предпочтения управляют характером наших знаний о происходящем.

Никакого другого, принципиально иного по происхождению,  инструмента, кроме используемых в опросах техник, нет, поэтому не с чем сравнить. Но проблема здесь, на мой взгляд, совершенно другая, она как раз социологическая по сути. Социология как наука – область знаний или  дисциплина более сложная по своему устройству, по своему аппарату, чем представления и дискурс нашей образованной и ангажированной политически публики, демократически настроенной или прокремлевски.

В какой степени опросы общественного мнения могут фиксировать «реальность», в какой нет? Если считать, что реальность – это массовое поведение, то, конечно, общественное мнение напрямую никак не связано с поведением, это принципиально разный пласт значений. Общественное мнение может фиксировать только установки и коллективные представления, которые необязательно реализуются в мотивах действия, в поведенческих характеристиках, тем более – не проявляются сразу же в социальных процессах. Чтобы сделать такой переход, нужно включить сюда дополнительный мощный аппарат более сложной интерпретации, институциональный анализ, взаимосвязь идей и интересов, учет декларативного и операционального поведения и прочее.

Но, как правило, все, кто хватаются за опубликованные результаты и начинают толковать данные опросов, видят в этих материалах сумму индивидуальных мнений, которые они отождествляют с рационально мотивированным поведением человека, причем человека утилитарного, понимаемого исключительно по модели экономического человека, нацеленного на оптимизацию своего положения. А это до неприличия упрощенная схема человека, не учитывающая ни культуру, ни историю, ни социальную психологию человека, его жизненные стратегии.

Напомню обсуждение в 2007 г. исследования российской элиты. Е.Г. Ясин заметил, что мы «не ту элиту опросили». Я спорил и говорил, что дело не в методике и не в качестве отбора людей для опроса, а в векторах мнений, в том, что мы диагностировали. Полученные нами характеристики могут служить основанием для прогноза эволюции российского политического класса и, соответственно, развития страны на длительный срок, предсказать, как будут развиваться события. Мы диагностировали тогда резкое усиление не модернизационных, а оппортунистических установок в элите, отсутствие морали и стремление к консервации власти, готовность к превращению политической системы в гораздо более реакционный режим, чем это было на момент замера. Тогда уже, за семь лет до сегодняшних событий, было ясно, что режим будет приобретать всё более жесткий, авторитарный, коррупционный и репрессивный характер.

То же самое я могу сказать и про ситуацию 1998 года, когда все анализы показывали нарастание авторитарных ожиданий. Выявлялась резкая поляризация, падение авторитета демократов и ожидание прихода авторитарного лидера. Но публика эти диагнозы встречала с явным сопротивлением. Мы предупреждали тогда о приходе «административной зимы», а  все говорили: «Он нас пугает». Было видно, что период неопределенностей и квазидемократии кончается. В массовом сознании нарастали усталость и фрустрация от трансформационного кризиса, усиливалась готовность принять другой режим правления, отдать свою волю начальнику.

Если говорить о совсем  свежих трендах, после украинских событий и падения рубля, можно сказать, что часть общества более рационально и экономически мыслящая, а это люди, включенные в рыночную экономику, жители мегаполисов, университетски образованные, в своих установках довольно сильно изменились. Но общая символическая плоскость восприятия происходящего, а это, прежде всего, то, что обусловлено идентификацией с властью, с ее символами, коллективными стереотипами великой державы, эти значения и представления меняются гораздо медленнее. Потому что их функция – немного другая, не только пропаганда, а коллективная идентичность. Когда пропаганда начинает действовать, она нажимает на эти педали, и механизмы солидарности с властью актуализируются.

Можно и нужно говорить о «спирали молчания» и других тонких инструментах, но это средства социологической подстройки, уточнения. Они могут давать улучшение  точности измерений на 8–15%, но они  не фиксируют изменений системы взглядов.

Кирилл РОГОВ:

Мне кажется, это был достаточно острый, но и очень полезный обмен мнениями. И я не согласен с тезисом, что вопрос о точности замеров – это технологический вопрос, а для методологических дискуссий здесь нет места. Мы обсуждаем инструмент и данные, которые с его помощью получаем. И очень важно рефлектировать над характером этих данных, над ограничениями, которые свойственны этому инструменту, чтобы понимать, какие выводы могут и какие не могут быть сделаны на основании полученных данных.

Денис Волков здесь говорил, что в отличие от безальтернативных кампаний кампания по выборам мэра Москвы оказалась конкурентной, и это существенно изменило картину. Я совершенно с этим согласен, и что из этого следует: что, измеряя общественные настроения, мы получаем не только срез предпочтений, но и реакцию на некие институциональные условия, которые способствуют или не способствуют актуализации тех или иных нормативных предпочтений. В обществе же и в экспертных дискуссиях эта замеренная социологами смесь предпочтений и реакций на институциональные условия выдается за отражение предпочтений, «мнения» людей. Из этого делается вывод, что таков общественный спрос. Но это не спрос, а определенная реакция на предложение. Мы не различаем две эти вещи.

Об этом же отчасти говорил Алексей Захаров. Когда люди видят более молодого интервьюера, распознают его, условно говоря, как «человека будущего», то для них более актуальной оказывается парадигма «ценностей прогресса», а когда они видят, условно говоря, на заднем плане фигуру милиционера, это будет актуализировать для них парадигму ценностей, связанных с порядком и иерархичностью.

Я совершенно соглашусь с Львом Гудковым, что не имеет смысла оперировать неким нормативным представлением о «реальности», которая существует якобы помимо и вне опросов. И речь, мне кажется, идет не об этом, а об анализе, ориентированном в большей степени на динамику процессов, на вычленение того, что является устойчивым и что является «шумом». Лев Дмитриевич говорил, что анализ данных 2007 г. демонстрировал стремление к большей авторитарности, и в 2014 г. мы можем говорить о его точности. Но в 2009 – 2012 гг. мы видели совсем другой запрос, который проявлял себя весьма явно. И прогноз 2007 г. никак этого не предвидел. Он совершенно не предвидел массовых 100-тысячных манифестаций 2011 – 2012 гг. Сегодня, в 2014 г., он выглядит актуальным, но что если в 2016 – 2017 гг. мы вновь увидим что-то другое? Должны ли мы будем считать прогноз 2007 г. точным или ошибочным?

Проблема «общественного мнения в условиях несвободного общества» обсуждается в социологии давно. Она обсуждалась и в связи с «неожиданностью» антикоммунистических революций конца 1980-х, и в связи с недавними событиями «арабской весны». В обоих случаях речь шла о том, что неожиданные «срывы», какие-то факторы, почти случайные или внешние, вскрывают картину, существенно отличающуюся от той, которую опросы вроде бы фиксировали совсем недавно.

ЧАСТЬ 2.

ПАТРИОТИЧЕСКАЯ МОБИЛИЗАЦИЯ, АНТИЗАПАДНИЧЕСТВО И ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ШОК: ВАРИАНТЫ ИСХОДА

Кирилл РОГОВ:

Для второй части обсуждения, мне кажется, ключевыми являются два вопроса. Мы видели серьезную патриотическую консолидацию, хотя для меня остается актуальным вопрос о ее глубине и устойчивости. Но чтобы захватить ее ядро, я бы заострил внимание на проблеме чрезвычайно актуализированного антизападничества, которое ока