Аналитика

Почему в современной России воспроизводится советский тип человека

«Упрощение жизни как способ выживания»

Лев Гудков, директор Аналитического центра Юрия Левады: В 1988 году, когда возник наш центр, был начат проект фиксации механизмов и форм распада советской системы, который проходил на наших глазах. Идея Левады заключалась в том, что с уходом поколения 1920–1930 годов рождения (наиболее характерного представителя советской системы) уходят его установки, его представления, его опыт существования, ценности. Неслучайно в одной из первых статей он обозначил этот проект как «уходящую натуру», правда, со знаком вопроса.

Первый массовый опрос проходил в феврале 1989 года, как только образовался ВЦИОМ. Проходил по самому разному кругу проблем: и отношение к власти, и отношение к насилию, и характер отношений в семье, и религиозность, и отношение к Западу, и национальная идентичность, и социальная идентичность… И первое исследование казалось, подтверждало идею Левады. Потому что хранителем советских представлений были именно пожилые категории населения, а молодые оказались более толерантны, ориентированы на европейские ценности, более либерально настроены, выступали как агенты и сила изменений.

Но уже второй замер, 1994 года, привел нас в состояние если не замешательства, то недоумения. А третий, 1999 года, последующие, 2003-го, 2008-го, и последний опрос 2012 года (мы сейчас готовим его продолжение) показали, что этот человек, этот советский тип не уходит — он воспроизводится.

Уже в поздних своих работах, незадолго до смерти, Левада вынужден был пересмотреть саму идею демографического ухода и написал довольно жесткие слова, что дело не в том, какие взгляды появляются у молодежи, а в том, как они вписываются в действующую систему институтов, как ломает сложившаяся структура эти более либеральные, но не очень обоснованные установки и представления людей.

Каждый тоталитарный режим — германский нацизм, итальянский фашизм, китайский коммунизм и т.д. — исходит из идеи построения принципиально нового общества, и основой этого общества должен быть новый человек, воспитанный именно в новых институциональных условиях. Поэтому очень важен не только институциональный контекст, но и практики формирования — миссионерская идеология, полный контроль над системой социализации, государственная организация труда, подчинение собственности, экономики политическим целям и так далее.

Homo Soveticus — это прежде всего человек, адаптировавшийся к репрессивному государству, человек с двойным сознанием, это самая важная его характеристика.

Это не совсем то двоемыслие, которое описывал Оруэлл, хотя очень многие вещи он ухватил, но довел их до рациональной чистоты, невозможной в реальности. Это человек, поверивший и принявший свое положение в отношении внешнего мира как исключительное, то есть сформированное сознанием своей особости, исключительности.

Идея новизны, небывалости этого человека превращается с течением времени в сознание особости как отдельности или непохожести на всех других. Поскольку и общество кажется совершенно другим. Это человек закрытого общества. В этом смысле исключительность начинает работать как барьер между своими и чужими. Причем очень важной характеристикой было именно сознание враждебного окружения нового общества и необходимости постоянной борьбы с внутренними и внешними врагами. То есть идея негативной идентичности, конституции от противного здесь работает чрезвычайно. Это первый момент.

Второй момент: для этого человека характерен иерархический тоталитаризм. Что это означает? С одной стороны, это демонстративная идентичность власти. Поскольку власть аккумулирует в себе все коллективные ценности, монополизируя право говорить от его лица и тем самым навязывая и насаждая их с помощью системы террора, типового и всеобщего воспитания. И это принимается. Идея уравниловки всех перед властью — с одной стороны.

С другой стороны, именно потому, что сохраняется представление «мы-они» уже не в плоскости страны и внешнего мира, а в плоскости социальной организации, вертикали, возникает представление о том, что власть устроена иерархически и на каждом уровне иерархии свой собственный порядок и своя система отношений. То есть на то, что положено чиновнику, уже не может претендовать обычный подданный или обыватель. Это отношение партикуляристской зависимости воспроизводится на всех этажах. Оно, естественно, имеет свои следствия. Прежде всего очень мощный потенциал внутренней агрессии, двойственное отношение к преклонению перед властью: она держатель коллективных ценностей, но есть элемент зависти и крайнего неуважения к ней.

Третий момент, связанный именно с доминирующим и пронизывающим все государственным насилием, уже следствие адаптации к такому государству — это ориентация на простоту, на самые примитивные формы существования. Отчасти это связано с распределительной экономикой и с всеобщим превращением государства в фабрику или казарму. Опять-таки уравнительное сознание. А с другой стороны, это возникает именно как уход от этого контроля, ориентация на физическое выживание.

Поскольку общая идеология — это мобилизация для построения нового общества, мобилизационное состояние может быть хроническим.

Поэтому, естественно, возникает множество таких форм, которые позволяют адаптироваться, уходить от этого контроля и насилия, выживать. То есть возникает такая игра, которую Левада называл игрой в лояльность. Если взять старую светскую формулу: они делают вид, что нам платят — мы делаем вид, что работаем. И таких форм демонстративной лояльности, а на самом деле ухода от контроля, очень много. Это и есть адаптация через снижение запросов, через снижение высоких представлений, идеальных представлений. И результатом этого в конечном счете является тотальный аморализм, постоянная интенция на снижение, упрощение жизни как способ выживания. Ну и исходящий из этого очень короткий горизонт памяти. Механизмы вытеснения опыта непосредственного насилия как опять-таки форма приспособления к тоталитарному насилию.

Результатом всего этого становится, конечно, крайне низкий социальный капитал. Недоверие не только институциональное — люди понимают, что власть много обещает, чувствуют зависимость от этой власти, но в то же время ясно сознают, что власть из того, что обещает, ничего никогда не выполнит, обманет — и это дает, в свою очередь, право обманывать других. Поэтому областью доверия или надежды, включенности становится очень узкий круг непосредственно связанных людей. Это семья или ближайшие друзья.

Этот опыт адаптации репрессивного государства через понижение запросов, постоянная интенция на упрощение, на примитивность, на вытеснение всего тяжелого, неприятного, с чем человек не в состоянии справиться, начинают составлять структуру личности.

Как говорят психологи, это структура слабой личности, не имеющей собственных убеждений, но готовой принять любую компенсацию в виде утешительных идеологических мифов вроде великой державы и героического прошлого.

И, соответственно, ритуалов, коллективных церемониалов, которые государство поддерживает в виде такого коллективного утешения.

Возвращаясь к нашим исследованиям, все с большей уверенностью можно говорить о существовании и воспроизводстве советского человека и сегодня. Потому что воспроизводится значительная часть институтов советского времени. Это институты власти и институты социализации, школы прежде всего. И институты власти — правоохранительные органы, судебная система — воспроизводятся и определяют значительную часть социального контекста в повседневности, в которой существует человек. А меняется все, что не попадает в это отношение власти и подчинения.

Я думаю, что этот антропологический тип, который является несущим не только для советского времени, но и в несколько модифицированном виде для путинского периода, будет воспроизводиться еще примерно по крайней мере два-три поколения.

Оригинал

close

РАССЫЛКА ЛЕВАДА-ЦЕНТРА

Подпишитесь, чтобы быть в курсе последних исследований!

Выберите список(-ки):